Мы приехали в горы. Мать сразу же отстегнула ремень и, выйдя из машины, вскочила на крыльцо, быстро скрывшись за деревянной дверью, обитой ржавыми металлическими листами. Дед обернулся и спросил:

– Страшно?

Я помотал головой и, открыв дверь, прыгнул на пыльную землю. Камни сразу же врезались в подошвы ступней. Со всей этой суетой я и забыл, что оставил маленькие сандалики в салоне.

– Ну, куда ты?

Дед по-хозяйски открыл дверь и, захватив с собой мою обувь, принялся меня обувать. Я деловито поднял одну ногу, затем другую, держась за седую голову, пока дед, встав на одно колено, расстегивал и застегивал маленькие кожаные ремешки.

– Знаешь, что там будет?

– Нет.

– Сначала пройдешь в комнату, потом снимешь рубашку, – Я поглядел на свою беленькую рубаху в мелкий синий горошек, потрепал ее низ, будто проверяя качество ткани, абсолютно ничего не понимая. – Тетя отведет тебя к аппарату…

– А он большой?

– Еще бы. Большой. Но не страшный. Не бойся, не укусит. – Дед застегнул последний ремешок и встал, выпрямив спину. Он покраснел, пока корячился передо мной. – Поставят тебя перед пластиной и попросят не дышать…

– А долго?

– Неее, чего ты. Совсем недолго. Снимок сделают и гуляй.

– У них там фотоаппарат?

– Вроде того, только снимает он то, что у тебя внутри.

– А что у меня внутри?

– Это уже тебе решать.

Я не понял, что он сказал, но пожав плечами, сделал вид, что понял. Я часто так делал. Так все делают.

– Ну, пойдем, мать наверное там уже всех на уши поставила.

Мне на минуту представилось, что я вхожу в здание, а там все наоборот. Люстры путаются под ногами, а столы со стульями привинчены к потолку, и все ходят на голове, забавно и энергично передвигая ушами. Будто на мелких лапках, двигаясь от одной стены помещения к другой.

Дед взял меня за руку и повел внутрь. Руки у него были большие и покрытые вздувшимися венами и мозолями. У матери были другие руки. Худые, но сильные. Жилистые. Гибкие и изящные. Такие руки способны на что угодно.

Женщина с густой копной высветленных волос поинтересовалась, как давно я кашляю.

– Уже почти месяц. – Мать возбужденно ответила за меня.

– Больно кашлять? Что-то выходит?

– Да, кашлять ему больно. Горло все опухает и воспаляется, но мокроты нет. – Мать вновь оказалась впереди меня.

Женщина уколола ее взглядом. Таким недоброжелательным, что мне захотелось обратно в дедову машину.

– Анализы?

– Да! – Мать протянула мою толстую медицинскую карточку. Дед часто шутил о том, что ему почти семьдесят, а карточка у него в два раза тоньше моей. Шутку я не понял.

– Проходите.

Она зашла в свой кабинет и пригласила нас, попросив снять обувь на пороге. Мать быстро сбросила свои тапочки и принялась копаться с застежками моих сандаликов, недовольно поглядывая на деда, который стоял и смотрел за нами через дверной проем.

– Дверь закройте.

Мы остались втроем.

Врач осмотрела меня. Померяла давление, температуру, взглянула на горло, попросив широко открыть рот и засунув туда шершавую деревянную палочку. Вроде тех, какими едят мороженное старшеклассницы в парке культуры и отдыха. Затем я снял рубашку, долго провозившись с мелкими и неудобными пуговицами, а врач принялась водить по моей груди и спине холодной головкой стетоскопа.

Дыши. Не дыши. Дыши. Не дыши. Дыши. Покашляй.

Я покашлял.

– Нужна флюорография. Одевайся.

Надевая рубашку, и вновь проклиная злосчастные пуговицы, я поймал себя на мысли о том, как послушно я все исполняю. Показалось, что, если она попросит, я могу забраться на крышу здания и броситься вниз. Все ее указания воспринимались, как нечто необходимое и обоснованное.

Все ради моего блага.

Так мне показалось.

Медсестра попросила подождать в коридоре и мать вытолкала меня за дверь. Сандалики я застегивать не умел, а она не хотела возиться. Дед взглянул на них, но не пошевелился, сидя в кресле и читая газету.

– Что сказали?

– Ничего.

– Сейчас скажут.

Мать вышла спустя пару минут, держа в одной руке мою толстую карточку, а в другой тонкую бумажку, которая просвечивала на солнце. На бумажке что-то было написано.

– Направили на флюорографию.

Дед кивнул и я понял, что домой мы поедем не скоро.

– На третий этаж.

Мы поднялись на два этажа и снова сели, с интересом поглядывая на железную дверь. Над ней горела лампа в прозрачном кожухе, на котором краской было написано «НЕ ВХОДИТЬ». Я замер, глядя на эту лампу и начал считать. Один. Два. Три. Четыре…. Двадцать четыре. Считал я не долго, ведь дальше сотни еще не доходил. Так долго ждать мне еще не приходилось, а потребность столько считать появляется гораздо позже. Дед не отвлекался от газеты, читая о последних открытиях медицины. Специализированные журналы в этих краях были роскошью, поэтому местные типографии закупали несколько экземпляров и старательно множили их содержание на дешевой газетной бумаге. Даже врачи пользовались этими газетами, после прочтения разрезая и раскладывая их в местном туалете.

Когда лампочка погасла, из-за двери выскочила энергичная женщина и протянула руку. Мама быстро отдала ей бумажку, которую та бегло прочитала и пригласила нас пройти. Дед, как и прежде, остался в коридоре.

Мы вошли в темное помещение, во главе которого стоял большой железный аппарат, прикрученный к потолку. Под ним было что-то среднее между столом и кроватью, а рядом – железная лесенка с черной пластиной.

– Раздевайтесь?

Я стянул рубашку через голову и довольный своей сообразительностью стоял перед мамой, которая недовольно на меня взглянула, но сразу же отвлеклась на врача – та уже тянула меня к черной пластине.

– Встань сюда и подними руки. – Она опустила пластину так, чтобы ее край упирался мне в подбородок. – Вот так. – Она засунула еще одну пластину за ту, что была передо мной и принялась возиться со стальным монстром, который был подвешен к потолку.

Я услышал скрежет позади и замер, ожидая укола. Укол мне казался самым логичным продолжением процедуры. Захотелось расплакаться.

– Не двигайся.

Послышался хлопок железной двери и голос из динамика заговорил:

– Не дыши. – Я втянул побольше воздуха и застыл. Послышался гул. Всего секунду. – Дыши.

– Уже все?

– Все.

Дышать стало хорошо и свободно. Будто кто-то забрал весь балласт из моего тела.

Мама протянула мне рубашку – я надел ее так же, как и снял – и отправила в коридор. Увидев меня, дед отвлекся от газеты и спросил:

– Страшно было?

– Совсем нет.

Он угукнул и продолжил читать, а я принялся застегивать эти проклятые сандалики. Мать еще долго провела в кабинете за железной дверью, а поганый ремешок никак не хотел заскакивать в железную пряжку, то и дело, изгибаясь и отстраняясь. Совсем отчаявшись, я смял задники и важно зашагал по деревянному полу в эдаких импровизированных вьетнамках. Они звучно и забавно шлепали, когда я ускорялся, стараясь разбежаться, чтобы проскользить на них самой гладкой из досок под ногами. Дед долго терпел эти пляски, пока ему это окончательно не надоело. Он отложил газету и попросил меня сесть и спокойно подождать маму. Я не умел так долго ждать.

Когда мама вышла, я уже успел отпроситься у деда и прыжками спускался по лестнице. Она вышла за мной и попросила, чтобы я не уходил слишком далеко от машины. Так я понял, что мои процедуры на сегодня закончены и скоро мы поедем домой, ведь более оставаться в этом доме мне не хотелось.