Перевод с санскрита, вступительная статья, комментарий и приложения А.Я. Сыркина
Почти все, что мы знаем о творце «Гитаговинды» (Gîtagovinda), исчерпывается краткими реминисценциями самой поэмы и сравнительно подробными, но уже в значительной степени легендарными сведениями более поздней вишнуитской литературы. Первостепенное значение для датировки жизни Джаядевы имеет строфа 1.4 текста[1], где он называет своих современников — поэтов Умапатидхару (Umâpatidhara), Шарану (Sarana), Говардхану (Govardhana), Дхойи (Dhoyi) и среди них — самого себя. Эта строфа соответствует известной шлоке о пяти «драгоценностях» при дворе Лакшманасены (Laksmanasena) — бенгальского царя из династии Сена, правившего ок. 1179—1205 гг.[2]. В отличие от своих предшественников-шиваитов Лакшманасена был вишнуитом и немало содействовал укреплению этого культа. Цари династии Сена покровительствовали ученым и поэтам — пожалуй, именно в XII веке в Бенгалии создаются последние по времени из наиболее значительных образцов санскритской литературы. В частности, при Лакшманасене наряду с Джаядевой творили уже упомянутые Шарана и Умапатидхара, чьи стихи дошли до нас в более поздних сборниках; Говардхана — автор «Арьясапташати» — семисот строф (размером arya), посвященных любви; Дхойи, создавший по образцу «Облака-вестника» Калидасы поэму «Ветер-вестник». На службе Лакшманасены находился Шридхарадаса, чья знаменитая антология «Нектар сладких для уха изречений» сохранила нам ряд стихов Умапатидхары, Дхойи, Шараны[3]. Первым министром Лакшманасены был автор трактата об обязанностях брахманов, известный ученый Халаюдха, согласно традицииодин из предков семейства Тагоров. Сам Лакшманасена и его отец Баллаласена были высокообразованными людьми, видимо, не чуждыми поэтического дара — под их именем до нас дошел ряд стихов в отдельных антологиях. Именно к этому периоду — 2-й половине XII в. — можно с наибольшей вероятностью отнести и творчество самого Джаядевы — датировка, согласующаяся с известным нам terminus ante quem — 1205 г., когда была составлена упомянутая выше антология Шридхарадасы, содержащая, в частности, и отдельные стихи из «Гитаговинды»[4].
Джаядева сообщает о себе, что он родился в Киндубилве (Kindubilva — 3.10; другие чтения: Kindubilla, Kendubilva, Kendubilla, Tindubilva и др.). Последняя тождественна, по всей видимости, современной Кендули на берегу реки Аджай в Бенгалии (округ Бирбхум), где до настоящего времени ежегодно в последний день месяца магха (январь—февраль) справляется праздник в честь поэта с исполнением его стихов[5]. В конце поэмы автор называет имя своего «знаменитого» (prabhavasya) отца — Bhojadeva и матери — Ramâdevi (12.27; другое чтение: Radhâdevi). Его жену звали Pàdmâvatî (10.9)[6].
Ряд легенд о Джаядеве дошел до нас в более позднем сборнике преданий о кришнаитских святых — «Бхактамала» (гл. 39—41), составленном в санскритских стихах Чандрадаттой; стихотворная редакция на хинди принадлежит Набхаджи (кон. XVI — нач. XVII в.). Согласно этим преданиям[7], Джаядева был ревностным вишнуитом. Совсем молодым он покинул родительский дом и стал вести жизнь аскета, окруженный учениками и проповедуя любовь к Кришне (возможно, сознательное сближение его с жившим четырьмя веками позже Чайтаньей — см. ниже). Легендой окружена история брака Джаядевы. Джаганнатха («владыка мира»; эпитет Вишну и Кришны) даровал одному преданному ему бездетному брахману дочь, названную Падмавати. Когда та выросла, отец решил посвятить ее служению Джаганнатхе, но бог явился ему во сне и повелел выдать девушку за Джаядеву. Поэт не хотел связывать себя семейными узами, но Падмавати сказала, что все равно не оставит его; они поженились и были счастливы друг с другом. Падмавати так любила супруга, что лишилась жизни, услышав однажды слух о его смерти, и Джаядева оживил ее, произнеся имя Кришны. Свою «Гитаговинду» он писал у домашнего алтаря, вдохновляемый божеством. Когда, описывая старания Кришны умилостивить разгневанную Радху, Джаядева дошел до слов: mama sirasi mandanam... (10.8), где Кришна просит возлюбленную поставить ноги ему на голову, поэт усомнился, вправе ли он писать о человеческой ноге, поставленной на голову божества, и, прервав свой труд, пошел совершить омовение. Тем временем в его дом вошел сам Кришна, принявший облик Джаядевы, и дописал за него начатую строфу. Кришна вдохновлял поэта, когда тот в замешательстве не мог найти слов, чтобы описать красоту Радхи. Впоследствии Джаядева вел жизнь странника, совершая поклонение в храмах Джаганнатхи (Пури, Джайпур — совр. Орисса). В одном из странствий на него напали разбойники, отняли у него деньги, предназначенные для благочестивых дел, и отрезали ему руки и ноги. Джаядеву подобрал проезжавший мимо царь, ко двору которого вскоре явились те самые разбойники под видом нищих странников. Вместо того чтобы обвинить их, поэт назвал их своими друзьями и благодетелями. На расспросы окружающих разбойники ответили, будто некий царь приказал им убить Джаядеву, но они сжалились и оставили его в живых. Едва прозвучала эта ложь, как земля разверзлась и поглотила преступников, а у Джаядевы опять выросли руки и ноги. Согласно еще одному преданию, царь Нилачалы (в Ориссе), уязвленный его славой, написал новую поэму на тот же сюжет[8] и вызвал поэта на состязание. Ученые брахманы оставили оба сочинения перед храмом Джаганнатхи, отдавая их на суд божества. Тогда Джаганнатха положил себе на грудь поэму Джаядевы, а труд его соперника оставил без внимания. Джаядева пережил Падмавати и провел остаток жизни в своем родном селении Киндубилве, ежедневно отправляясь к Гангу для омовения. Поэт не пожелал отказаться от этого благочестивого обряда, даже когда совсем уже ослабел, хотя ему приходилось преодолевать значительное расстояние. Тогда воды Ганга изменили свое течение и приблизились к самой Киндубилве, где текут и поныне.
Джаядеву можно с полным основанием назвать homo unius libri («человеком одной книги», каким стал, например, в русской литературе Грибоедов). Кроме «Гитаговинды» под его именем известно лишь краткое стихотворение на хинди в пяти строфах, восхваляющее Хари-Говинду. Оно включено в священную книгу сикхов «Ади Грантх», составленную в XVI—XVII вв., и считается одним из старейших входящих в нее текстов[9].
Поэма Джаядевы рисует сцены из жизни Кришны в рощах Вриндаваны на берегу Ямуны; где, согласно легендам, юный бог предавался любви к пастушкам. Сам Кришна почитался, как известно, одним из воплощений (avatâra — см. примеч. к 1.5 и сл.) бога Вишну, культ которого в различных формах держится в Индии тысячелетиями, вплоть до наших дней. В этом отношении «Гитаговинда» предстает перед нами как один из наиболее значительных памятников вишнуитской поэзии, а творчество Джаядевы — как важное звено в многовековой истории вишнуизма.
В разные эпохи, в разных течениях индуизма образ Вишну предстает совершенно различным — меняются его основные функции, его связи с другими божествами, его место в индуистском пантеоне[10]. В ведийскую эпоху Вишну играет сравнительно второстепенную роль — в «Ригведе» ему посвящено лишь несколько гимнов (RV 1.22. 16—21; 154; 155.2—6; 156; 6.69; 7.100); всего он упоминается здесь около ста раз, уступая по значению таким, например, персонажам «Рига еды», как Индра, Сома, Варуна, Агни. Вместе с тем уже в ведийских гимнах Вишну приобретает ряд черт, получивших развитие в более поздних источниках и характеризующих его впоследствии как высшее божество. Примечательна прежде всего такая его черта, как проникновение во все миры (наиболее вероятное этимологическое значение visnu- «[все]проникающий»). Связанная с его образом идея быстрого движения (RV 1.90.5; 2.34.11 и др.; ср. его эпитеты urugaya, urukrama) часто выражается здесь в представлении о трех шагах этого божества, отразившемся и в более поздних эпических легендах. Первые два его шага связываются с доступными человеческому восприятию мирами (земля и воздушное пространство), а третий — с высшим небесным миром (ср. RV 1.22.18—21; 90.9; 154.1—5; 155.4—5; 6.49.13; 8.29.7 и др.). Это движение Вишну уже древними комментаторами отождествлялось с движением солнца через три мира, образующие вселенную (другое толкование связано с символикой солнца, находящегося на восходе, в зените и на заходе). Помимо Солнца-Савитара (ср. 5.81.3) Вишну наделен общими функциями и с Индрой (1.154.6; 156.4—5 и др.), в тесной связи с которым он неоднократно выступает (1.155; 6.69 и др.; ср. его более поздние эпитеты Indranuja, Upendra и др. — см. ниже примеч. к 4.20). Характерны и его связи с Сомой (9.96.5; 97.9; 100.6 и др.). Уже в «Ригведе» Вишну предстает благодетельным богом-хранителем (ср. более поздние мотивы аватар). Он свободен от вражды (1.186.10), щедр и благожелателен (1.156.2 сл.), дарует защиту (3.55.10), помогает арьям (1.156.6), поддерживает небо и землю (1.154.1), охраняет семя (7.36.9) и т.д. (ср. также 1.156.6; 3.55.10; 7.100.4 и сл.). Одновременно он выступает здесь и как победитель демонов (Вритры, Дасы и др.), против которых он выступает вместе с Индрой. Наконец, любопытно свидетельство о том, что Вишну способен являться в разных обликах (3.55.10; 7.100.6); при этом в 7.100.5 под sipivista («самый маленький»), возможно, имеется в виду карлик, вид которого принял Вишну[11].
В брахманах («Шатапатха», «Тайттирия» и др.) отдельные из этих черт получают дальнейшее развитие, постепенно приближая Вишну к богу, известному нам по эпическим поэмам. Здесь уже прямо говорится о карлике, под видом которого Вишну перехитрил асуров и отнял у них землю (ср. SB, 1. 2.5.5; Taittiriya Brâhmana 1.6.1—5). Можно предположить, что отдельные мотивы брахман послужили источником легенд о других аватарах Вишну — вепре, рыбе, черепахе (ср. SB, 14.1.2.11; 1.8.1.1 и др.). Значительную роль играют здесь легенды о битвах Вишну с асурами. При этом «Айтарея брахмана» (1.1) противопоставляет Вишну как высшего из богов — Агни как низшему.
Подобное почитание Вишну как одного из богов в рамках политеистического культа дожило до наших дней в почитании божественной триады (удельный вес Вишну по сравнению с ведийским пантеоном здесь соответственно возрастает) — бога-творца Брахмана, Вишну и Шивы, причем между Вишну и Шивой может быть установлена известного рода дополнительность (в частности: охраняющее начало — разрушающее начало). Следует заметить, что свидетельства о такой триаде появляются уже позднее, в отдельных, как полагают, более поздних частях «Махабхараты» (ср. Mbh 3.272.47), «Хариванше» и т.д.[12]. Практически, однако, значительно большую роль в истории культа Вишну сыграло единоличное его почитание, в какой-то степени заложенное уже в ведийском принципе катенотеизма (т.е. исключительного почитания какого-либо определенного божества в данной группе текстов), хоть и проявившееся в «Ригведе» применительно к этому богу весьма слабо.
Видимо, уже с середины I тысячелетия до н.э. для развития вишнуизма характерна своеобразная контаминация Вишну с некоторыми другими божествами и героями индийской древности, которые, первоначально функционируя как самостоятельные объекты культа и подчас отождествляясь друг с другом, стали впоследствии почитаться как сам Вишну или его воплощение. Генетическое соотношение подобных контаминаций, играющих значительную, иногда решающую роль в мифологии и обрядности ряда вишнуитских сект, до сих пор не вполне выяснено, вызывая в отдельных частностях различные толкования исследователей (проблемы Вишну-Нараяны, Кришны-Нараяны, Вишну-Васудевы и т.д.)[13]. Так, важное значение имела контаминация Вишну и Нараяны (Nârâyana), отождествлявшегося также с Брахманом, а позднее — с Кришной. Нараяна выступает уже в брахманах; образ его, в частности, связывался с первичным существом — пурушей [автором известного гимна о котором (RV 10.90) он почитался] и изначальными водами; с высшим духовным существом (ср. SB, 12.3.4, традицию упанишад и т.д., не говоря уже о более поздней эпической поэзии). Ему приписывали учреждение особой системы непрерывных «пятинощных» жертвоприношений (ср. SB, 13.6.1), давшей имя одной из вишнуитских сект — панчаратринов и ряду соответствующих текстов. Как полагают, одним из ранних трактатов панчаратринов явился Nârâyaniya, в некоторых отношениях близкий к возникшей позже «Бхагавата пуране» и включенный в XII книгу «Махабхараты» (Mbh 12.341). Культ панчаратринов часто отождествляется в литературе с бхагаватизмом[14], хотя последний, по-видимому, представляет собой явление более широкое (ср. ниже). Название его связано с употребительным именем Вишну: Bhagavan (ср. Maitn upanisad 6.13) — «счастливый», «блаженный», также — «владыка», «господин», встречающееся и в качестве обращения к Индре, Шиве, Будде и т.д. и отразившееся в названиях значительнейших индуистских памятников («Бхагавадгита», «Бхагавата пурана»). Еще одно имя Вишну, важное в плане интересующих нас связей — Васудева (Vasudeva — возможно: «благодетельный бог»). По-видимому, уже в поздневедийской литературе (ок. V в. до н.э.) последний отождествляется с Вишну и Нараяной, служа своего рода связующим звеном между ними (ср. Taittirîya âranyaka 10.1.6; свидетельства Панини, Патанджали, более поздней литературы). Подобно Нараяне, он также был связан с идеей высшего духовного начала, Творца. С другой стороны, под этим именем был известен один из царей »«лунной» династии — возможно, историческая личность, ставшая впоследствии объектом специального почитания.
