Глава первая
ЧТО Я НАДЕЛАЛ?..

Она или не поняла истинного смысла вопроса, или сделала вид, что не поняла.

— Все, — подтвердила она. — Все приходили.

— А первый кто?.. — Он произнес эти слова почти беззвучно, так что она скорее угадала их по движениям побледневших губ, нежели услышала. — Первый кто… дорогу проложил?

— Леша! — сказала она с упреком, но все еще очень мягко. — Подумай, что ты говоришь!

В ее округлившихся темно-серых глазах он увидел тревогу.

«Нацелила фары!.. Юлишь! Не виновата, так по роже хлестнула бы…»

И выдавил сквозь зубы:

— Не верти хвостом… — И сорвался на крик: — Первый кто?!.

Она вздрогнула и вытянулась в струнку, словно окаменела. Окаменело и лицо. И уже ни тревоги, ни испуга не было в гневно потемневших глазах.

Такою он ее никогда не видел.

«Что я делаю?..» — промелькнуло у него, но кто-то другой, откуда-то из самых мутных задворков души, выкрикнул, словно выплюнул:

— Забыла?!

Она не успела ничего сказать.

Колыхнулась пестрая занавеска, из детской спаленки за тесовой переборкой неслышно вышел мальчик лет шести в короткой ночной рубашонке, открывавшей исцарапанные худые коленки.

Уставился на отца, щуря глаза от яркого света низко висящей лампочки.

— Толик, иди спи, сынок, — сказала мать напряженно-ровным голосом.

Не оглядываясь, протянула руку, выключила свет.

В окна хлынула белая ночь.

Мальчик вздохнул, послушно вышел.

Мать проводила его глазами, вскинула голову.

— Нет, Алексей! Такое не забывают!..

— Так кто же?.. Может, порадуешь?..

— Первым вспомнил о нас твой лучший друг.

— Кто?!

— Ты, выходит, забыл своих друзей. Толя. Груздев Толя.

Словно крутым кипятком плеснула в душу.

«Груздев… Груздев!.. Ну конечно, Толечка Груздев… Добился своего! В ворота не пустили, по задворкам приполз! Ах, сука, хоть бы постыдилась!.. Хоть бы фары опустила…» Но сам опустил глаза.

Процедил с унылой злобой:

— Значит, так… Покудова муж мерзлоту кайлил… по ночам нары грыз… мужниных дружков привечала… Который же слаще всех?..

— Уходи! — стоном вырвалось у Анфисы. — Уходи!.. Уходи, бесстыжий!

— Убить тебя мало, стерва!

Рванулся к ней и тут же, будто ткнувшись в стену, отпрянул.

— А ну тебя… — Круто повернулся и выбежал, во всю силу шваркнув дверью.

Жалобно звенькнули стекла, и звук этот вывел Анфису из оцепенения.

Злым бабьим голосом крикнула вдогон:

— Барахло свое забери!

И тут же, как переломилась, уронила голову и руки на стол и заплакала горько, беззвучно…

Не видела и не слышала, как тонкостенный стакан медленно покатился по столу, поблескивая золотым ободком, упал и разбился с ломким хрустом…

Алексей ринулся вниз по склону, не разбирая пути, перепрыгивая через пни и рытвины. Пересек пролегавшую по дну распадка плотно укатанную дорогу, не ставшую еще улицей, и все так же безотчетно, как лунатик, побежал в гору. Когда выдохся, перешел на шаг. Цепляясь за шершавые стволы редко растущих хилых березок и лиственниц, за вросшие в землю угловатые камни, остервенело лез все выше и выше…

Очнулся на крутом обрыве берега.

Глубоко внизу, теснимая нависающими кручами, металась и гудела река. В пасмурном свете белой северной ночи вода казалась угольно-черной. И только в сужении, образованном врезавшейся в реку каменной отсыпкой (зародышем будущей плотины), на невидимых волнах плясали пенистые беляки.

Алексей опустился на плоский щербатый камень и долго сидел, вглядываясь в их стремительный перепляс.

И, так же как беляки на черной темени ревущей внизу воды, метались его мысли…

Змея… «Уходи, бесстыжий!..» Других, поди, не так встречаешь?.. Толя… Толечка…

И сразу хлестнуло:

«Толик, иди спи, сынок…» Полный порядок! Отца выгнала, сына спать уложила. Приходи, дружок, будешь мой муженек! Неспроста говорила: «Если сын, Толиком назовем». Раззява! Промолчал… Ух, змея!.. А ведь как обнимала, как миловала…

И словно услышал ее руки на своих плечах… И вспомнилось все, что было… вспомнил, какой ошалело счастливый ходил он, не чуя под ногами земли… Фиса… Фиска!.. Золотинка сероглазая… Но тут же, отодвигая ее, встала перед глазами заливисто хохочущая Варька, белозубая, с полными, сочными губами и всей своей особой броской статью. «А я не единоличница… Кто со мной, тот и мой!» И тоже обвила шею жадными своими руками…

«Все они как кошки… всем одна цена… Ох, Лешка, Лешка! Раскорячила тебя жизнь, мозги набекрень, пятки спереди…

А теперь куда?.. Тут пнем сидеть или, как бездомному псу, петлять по улицам… Можно и вернуться, сидор там остался, надо же его взять. Пожрать хоть с дороги… Не пойду. Там место без хозяина застолбили… Хоть бы Варька под рукой. И той нету… Польстилась, пучеглазая, на теплое местечко, осталась на базе… Сманил начальничек…»

Алексей мотнул головой, стряхивая трудные мысли, как отряхивается вылезший из воды пес.

Поднял голову и обомлел.

Над полого волнистым гребнем горной гряды занималась заря. Высветилась узкая полоса в ладонь шириной и длиною в полнеба. Словно раскаленная до оранжево-красного свечения длинная-длинная металлическая пластина отсекла небосвод от грешной земли. В огнедышащем накале обуглились стволы и кроны вереницей протянувшихся сосен, и их аспидно-черные силуэты врезались в свеченье зари непонятными буквами какого-то неведомого языка… Белесое небо плавилось в жарком свете зари, и прозрачная голубизна поднималась ввысь, расчищая путь к солнцу…

Вот и ночь прошла. Веселая ночка!..

Нудное до тошноты чувство злой тоски, прошпигованное досадой на себя и обидой на весь мир, прорвалось вспышкой ожесточенного отчаяния.

«Ну и что теперь?.. Головой в воду?.. Да катись они все (кто они?) к растакой матери!..»

Скрипнул зубами. Рванул ворот гимнастерки. Солдатская пуговица, намертво пришитая еще Варькой, сдюжила. И от этого еще сильней захлестнула злоба.

Рывком вскочил.

«Да что я без них, пропаду? Хватит! Рано хороните Алексея Ломова! Не на таковского нарвались!»

И чтобы доказать самому себе, что все это ему трын-трава, что может он взять себя в руки, одернул гимнастерку, тщательно разгладил ее под ремнем и пошел твердым шагом, не давая себе сорваться на бег.

А куда пошел, про то он сам знает.

Над дорогой, проложенной по дну распадка, нависли, прострочив крутой склон, три разноцветных ряда двухквартирных щитовых домиков.

Алексей остановился, задрав голову.

Взгляд против воли упирался во второй справа в нижнем ряду небесно-голубой коттеджик. Но сюда ходу не было. Оттуда убежал он несколько часов назад.

Алексей торопливо, словно боясь передумать, зашагал по дороге. И, только поравнявшись с последним домиком, остановился и снова поднял голову.

Теперь смотрел на крайний в верхнем ряду домов. Окрашенный в темно-зеленый цвет, он был едва заметен на густом фоне обступившего поселок леса.

В этот дом он знал дорогу и нашел бы ее и не глядя.

Только надо ли идти?..

Бывал он там не раз. У Клавы Рудых, которую все на стройке звали «магазинной Клавкой» — она работала продавцом в первом и пока единственном магазине поселка, — всегда можно было разжиться поллитровкой. Не каждому, конечно. Но ему — Лешке Ломову — отказа никогда не было. Клава всегда была ему рада. Никогда он у Клавы не задерживался, будто не замечал ее откровенных взглядов и не понимал намеков, сказанных как бы шутя.

Она и сейчас его примет…

Он уже сейчас видел изумленно-радостную улыбку на смуглом цыгановатом ее лице.

Она будет ему рада. А он?.. Он тоже будет рад этой нечаянной встрече?..

Раздумывал недолго. Махнул рукой:

«Да что я, в монахи записался?»

Шел ходко, не замечая крутизны подъема. Только миновав вторую улочку, сбавил шаг. Еще подумает, торопился к ней.

Клава открыла не сразу.

После третьего стука спросила:

— Кто там?

Отозвался лихо-весело:

— По стуку не узнаешь?

— Ты, Вася?

— Алексеем раньше звали.

Тут же открыла дверь. Встала на пороге босая, в полосатом халатике. Правая щека затекла краснотой, — видать, как легла, так и не поворачивалась на другой бок.

Удивилась, понятно. Но спросила без особой радости, спросонья щуря припухшие глаза:

— Каким тебя ветром занесло?

Даже «здравствуй» не сказала. Не такого он ждал приема.

Сказал с обидой:

— Видно, не вовремя!

Клава от души рассмеялась:

— Самое время… гостевать… Скоро и солнышко выглянет.

Алексей смотрел на ее бьющиеся под халатиком груди и так и хотелось крикнуть:

«Клавка! Ну, что ты! Пришел ведь я…»

Но вместо того сказал, выжимая усмешку:

— А ты, я вижу, самостоятельная стала.

Клава враз посерьезнела. Сверкнула темными, чуток раскосыми глазами.

— Извини, что не угодила. — И уже с явной издевочкой: — Бедный, в какую гору пер. И зазря!

Алексей промолчал.

— Леша, тебя давно не было, — совсем спокойно, даже дружелюбно сказала Клава, — ты ничего не знаешь. У меня на хорошее жизнь обернулась. Замуж я вышла. Ты его не знаешь. Он в прошлом году машины сюда пригонял. И здесь остался. И мы с ним очень хорошо живем. Хорошо, понимаешь… Как вы с Фисой жили… Я всегда ей завидовала… Ну вот… теперь заходи.

Она посторонилась, пропуская его в комнату. Перехватила его взгляд, скользнувший за вырез халата, сказала:

— Садись, — а сама ушла за переборку и появилась уже в туфлях на босу ногу и тонком сером полушалке, накинутом на плечи.

Алексей нерешительно стоял посреди комнаты.

— Чего стоишь, садись. Раз уж пришел, — улыбнулась Клава. — Расскажи, как Фиса. Давно ее не видала. Уж как, поди, обрадовалась она! Так она тебя ждала…

— Да, ждала… — глухо произнес Алексей. И вдруг вспыхнул, как береста на костре: — Все! Ушел я. Нужна она мне!..

— Ушел! — испуганно выдохнула Клава. — Ты что, Алексей… в уме?

Он нехорошо усмехнулся.

— Не ушел, так зачем бы…

— Дурак! — в голос закричала Клава. — От такой жены за чужими объедками приполз!.. А я тебя, дура, за человека считала… Ну ладно… Поговорили… Еще у тебя чего есть ко мне? А то я спать хочу.

— Дай поллитровку, Клава. Душа горит.

Клава пристально оглядела его, словно только что увидала. Не сказав слова, вышла в сенцы, вернулась с бутылкой в руках. Молча отдала ему.

Алексей торопливо выхватил из кармана пятерку.

Клава покачала головой.

— Опять не понял, Леша. Денег мне твоих не надо. Не шинкарю. Бросила. Это для себя. Бывает, выпьем с Васей по стопочке. Если не заспишь, занесешь. А денег не возьму.

Алексей, криво улыбаясь, засунул бутылку в узкий карман брюк.

— Где пить-то будешь? Иди домой. Не пойдешь?.. Жалко мне тебя, дурного… Но оставить не могу… И тебе ни к чему возле меня, да и Васю огорчать не хочу… Он плохо не подумает, но ему неприятно будет, что ко мне опять заходят… по ночам… Не обижайся на меня, Леша…

Алексей снова пришел на берег и снова уселся на тот же щербатый плоский камень. Достал из кармана бутылку. Рядом положил кусок колбасы и ломоть хлеба, что дала ему Клава. С одного удара вышиб пробку и долго сидел неподвижно, с раскупоренной бутылкой в руке…