Настя
Спектакль проходит на ура. Зал рукоплещет, режиссёр-постановщик сдержанно улыбается, и артисты выходят на очередной поклон, пребывая в состоянии полнейшей эйфории.
Что ж…
Эмоции переполняют.
Аплодисменты ласкают слух.
Вот оно, желанное чувство удовлетворения. Часы непрерывной, кропотливой работы дали прекрасный результат. Премьера состоялась! Теперь вполне можно гордиться собой. И, знаете, я горжусь…
— Ты меня чуть не уронил! — ругает Кристина Алексея, сразу же после того, как опускается занавес.
— Ну не уронил же, — смеётся тот в ответ.
— Идиот!
— Крис, мне кажется или ты стала тяжелее?
— Лучше тебе заткнуться прямо сейчас, — она угрожающе сдвигает брови к переносице.
— Садалова, не забудь вернуть мои пуанты! — кричит Светка Наташе.
— Свои-то как найти? Какая дрянь их спрятала?
— Ой, я тебя умоляю, кому они сдались? Ты ж не Зарецкая, — косится в мою сторону Света. — Сама, небось, куда-то их положила.
— Да нет же! — спорит Наташа, уперев руки в бока.
— Вы только гляньте! Я потная, как мышь, теряю сознание, — Ира высовывает язык и машет на себя руками.
— Да ладно, Калинина. Давай запилим фуэтэ на бис, — толкает её худым плечом Марина.
— Иди ты в задницу, — отзывается та.
— Это привилегия Разумовского.
— Дура, — прыскает в ладонь Ирка.
— Кому водички? — спрашивает кто-то.
Душу за неё продала бы, но молчу.
— Есть у кого-нибудь шоколадка? — по традиции спрашивает Алина.
— Бурунова, у тебя диета, — строго напоминает хореограф.
— Ну Елена Владимировна, — девчонка обиженно дует губы.
— Помочь приме донести цветы? — услужливо предлагает Олег, возникший из ниоткуда прямо передо мной.
— Нет, спасибо, сама справлюсь.
— Как хочешь, — открывает мне дверь и пропускает вперёд.
По обыкновению навязчивый, сегодня проявляет чудеса такта. И это, несомненно, радует.
Выбираюсь в коридор. Туда, где шум и гвалт. Танцовщики кордеболета громко переговариваются между собой. Кто-то смеётся, кто-то плачет. Полярные состояния…
Балетное закулисье — это, без преувеличения, особый мир и целая Вселенная, частью которой я являюсь вот уже много лет.
— С премьерой, Настя!
Останавливаюсь. Оборачиваюсь.
Удивительно, но именно Екатерина Островская, первая солистка нашего театра и моя прямая конкурентка, находит в себе силы меня поздравить.
— С премьерой, Кать. Ты отлично танцевала.
— Знаю, — кивает, соглашаясь. — Ты тоже выступила достойно.
Это её снисходительное «тоже» прозвучало несколько фальшиво, но приятно, что она всё-таки это признаёт.
— Островская, иди сюда! — зовут её девочки.
Я продолжаю путь до своей гримёрки. По дороге то и дело натыкаюсь на взбудораженных балерин. Все они по традиции старательно делают вид, что меня не существует. Обычная, казалось бы, ситуация, но я всё равно немного расстраиваюсь. Обидно.
Оказавшись в своей обители, выдыхаю с облегчением. Кладу цветы на стол и замечаю ещё один огромный букет, кем-то заботливо поставленный в вазу. Снимаю маленькую открытку. Достаю из сумки телефон и перезваниваю отцу.
— Спасибо за цветы, па.
— Настёна… Как всё прошло? — интересуется он с ходу.
— Отлично.
Жаль, что ты этого не видел…
— Мама сказала, зал аплодировал стоя.
— Это не только моя заслуга.
— Не скромничай, родная. Ты лучшая.
— Как у тебя дела, пап? — меняю тему.
— Еду на встречу, — докладывает он коротко.
— Как тебя встретила столица? — почёсываю насмерть забитые шпильками волосы.
— Погода в Москве — дерьмо. Чёртов дождь, туман. Херня полная.
— Всё, как ты «любишь», — хмыкаю я.
— Притормози вон там, — командует кому-то. — Насколько планируешь задержаться сегодня в театре? — снова возвращается к нашему разговору.
— Пока не знаю.
Боюсь, что моему присутствию на фуршете будут не особо рады. Большинство танцовщиков театра считают, что место примы-балерины купил мне отец. Так что, как вы догадались, отношение коллектива ко мне предсказуемое.
— Наберёшь Семёна, когда решишь ехать домой.
— Да, хорошо, — обещаю послушно.
— Ну всё, Настён, пока. Мне пора. Скоро увидимся.
— Пока, пап.
Отключается.
Вот так всегда. Времени на родную дочь у губернатора немного. Но я уже давно привыкла к этой его извечной занятости.
Занимаю стул напротив зеркала.
— С премьерой, — говорю сама себе, внимательно оценивая своё отражение.
Не моргаю. Пытаюсь понять, что во мне изменилось. И вообще изменилось ли.
— Настенька! — в дверь стучат.
— Войдите.
В гримёрке появляется режиссёр-постановщик спектакля, а следом за ним и наш хореограф.
— Ты была неподражаема! Божественно хороша!
— Уж не перехвалите её, Борис Константинович, — осаживает его Земцова. — Словит вон звёздную болезнь и пиши-пропало.
— Да не говорите ерунды, Леночка! Зарецкая — образец скромности. Её самокритичность порой зашкаливает.
— Скорее помогает реально оценивать свои способности, — язвит хореограф. — Они, безусловно, есть, но перед нами далеко не Майя Плисецкая.
Что мне нравится в этой женщине, так это её прямолинейность. Земцова всегда будет говорить лишь то, что думает на самом деле.
— Не будете же вы отрицать, что Настя справилась с порученной миссией?
— Не буду. Однако работать есть над чем, — добавляет она строго. — Что с ногой, прима?
Напрягаюсь, услышав это.
— Всё в порядке, — намеренно лгу.
— Ну-ну, — прищуривается и цокает языком.
Глупо было думать, что она не заметит, однако я точно не собиралась уходить со сцены в разгар спектакля из-за банального несущественного вывиха.
— Мои поздравления с первым серьёзным успехом! — Борис Константинович дотрагивается до моего плеча. — Ждём тебя на фуршете. Почтишь публику своим присутствием?
— Если нет, эта самая публика не особо расстроится, — язвительно комментирует его приглашение Земцова.
И снова в яблочко.
— Перестаньте, ради бога! — возмущается Борис.
— А то вы не в курсе, что происходит, — фыркает та в ответ.
— Я приду, но не надолго, — пресекаю дальнейшую дискуссию. Не хочу, чтобы они из-за меня ругались.
— Договорились. Не будем мешать. Там, кстати, твой жених у сцены.
Надо же? Пришёл?
— Завтра же ногу показать врачу, — сухо наставляет Елена, уже стоя в дверях. — Поняла меня, Зарецкая?
— Поняла.
Щелчок. Снова остаюсь одна.
Вздыхаю. Развязываю ленты, снимаю пуанты, и морщусь, глядя на кровавые мозоли.
— Красота неописуемая, — лезу в аптечку. Ежедневный ритуал, сколько себя помню.
Обработав раны, ловко наклеиваю пластырь и наконец переодеваюсь.
Вновь устремляю взгляд к зеркалу. Изящный белый классический комбинезон-клёш в нужных местах льнёт к телу, выгодно подчёркивая каждый изгиб. И, что важно, при этом наряд выглядит весьма сдержанно, а не вульгарно.
Поправляю макияж. Вытаскиваю из коробки новые брендовые туфли.
В пустой зал спускаюсь минут через десять. Амиран сидит в первом ряду, и его белая рубашка здорово контрастирует с красным бархатным покрытием кресел.
— Так это правда? Ты здесь? — спускаюсь по ступенькам.
— Разве я мог пропустить твою премьеру? — встаёт и уверенной походкой направляется ко мне.
— Ты ведь не любишь балет.
— Не люблю, но посчитал нужным прийти. Цветы, — отдаёт мне шикарный букет.
— Спасибо, Амиран. Они… чудесные, — вдыхаю аромат алых роз, чьи бутоны тесно прижимаются друг к другу.
— Думаю, что заслужил твой поцелуй.
Смущённо улыбнувшись, касаюсь губами его щеки.
— Это всё?
— Это всё, — прижимаю к груди цветы, увеличивая между нами расстояние.
— Настя-Настя… — склоняет голову чуть влево, берёт меня за руку и сжимает своей большой горячей ладонью маленькую мою. — Скоро ты станешь моей женой. Не забывай об этом.
Он смотрит так, что сомнений не остаётся: это непременно случится. Выбора у меня нет. Да я и не против этой свадьбы, если уж откровенно.
— Не дави на мою девочку, Амир. Не забывай, ей всего восемнадцать.
Мама, как всегда, появляется в самый нужный момент.
— Какая ты… Выглядишь великолепно! — искренне восхищаюсь, глядя на родительницу, облачённую в длинное чёрное платье, украшенное переливающимися на свету камнями.
— Моя радость, сегодня все комплименты только тебе, — подходит ближе и целует меня. — Ты выступила превосходно.
— Папа звонил.
— Совесть проснулась? Это радует.
— Мам… Ты же знаешь, он уехал по работе, — по привычке оправдываю его отсутствие.
— Иногда полезно выключать режим губернатора и включать режим заботливого отца, — ворчит родительница.
— Отвезти вас домой? — вмешивается в нашу беседу Амиран, вскидывая руку с часами.
Своё время он очень ценит. Наверняка, уже куда-то опаздывает.
— Отвези, будь любезен, — принимает его предложение мама.
— Я не поеду. Меня пригласили на фуршет, немного задержусь.
— Разумеется, дочка.
— Завтра вечером повезу Настю в ресторан, — сообщает ей Амиран. — Будь готова в семь, — а эти слова адресованы уже мне.
— Хорошо. Ещё раз спасибо за цветы.
— Алиса, жду вас снаружи, — кивнув, задерживает на мне взгляд и уходит.
— Правильно делаешь, что держишь дистанцию, — мама следит за тем, как удаляется его внушительная фигура. — Такого мужчину сложно заинтересовать в принципе. А уж удержать этот его интерес тем более. Но у моей девочки получается, — улыбается ещё шире и спешит меня обнять.
— Иногда он меня пугает.
— Я понимаю, о чём ты говоришь. Этот его напор… Аж дышать нечем, — обмахивается веером и хлопает ресницами.
Хихикаем как две дурочки.
— Он такой взрослый, мама.
— Да брось, Насть, всего десять лет разницы. Вы — не пара, а загляденье! Прелестная лань и хищник.
— Что за сравнение!
— А что? Видела, как он на тебя смотрит? Так и сожрал бы!
— Ладно, я пойду, пока тебя не понесло дальше…
Наперёд знаю, чем грозит.
— Признай, что ждёшь этого не меньше, чем я! — заявляет провокационно.
— Перестань, пожалуйста! — возмущённо прошу, уже будучи на сцене.
— Тебе понравится. Опытный мужчина — настоящий подарок для женщины.
— Ничего не слышу, такое эхо! — тараторю, ощущая как скулы заливаются румянцем.
Умеет мама вогнать в краску…
Моё появление на фуршете вызывает всеобщее недовольство. Натянутые улыбки, дежурные фразы, завистливые взгляды. Сказать, что в театре меня недолюбливают, это всё равно, что ничего не сказать…
И нет, не всегда так было. В прошлом году, например, когда я танцевала в составе кордебалета, отношения с коллективом складывались неплохо. Я бы даже вполне могла назвать их дружескими.
— Анастасия, буду рад знакомству. Михаил Томак, — представляется седовласый мужчина, перехвативший меня буквально у дверей.
Я как раз собиралась уйти, дабы не портить своим присутствием людям праздник. Итак продержалась почти час. Это ли не подвиг?
Михаил Томак.
Погодите, Томак? Тот самый? Ничего себе!
— Здравствуйте, — только и могу произнести.
— Весь спектакль смотрел исключительно на вас, — наклоняется и галантно целует мою руку.
— Приятно это слышать.
Получить подобную похвалу от столь известного в наших кругах человека — поистине дорогого стоит.
— Вы — настоящее украшение этого провинциального театра. Юны, но при этом невероятно талантливы.
— Благодарю вас.
— Настя, я не стану вас долго задерживать, вижу, вы торопитесь…
О да. Всё, о чём мечтаю, — тёплая ванна с пеной и мягкая постель. Большего ничего не надо.
— Хочу предложить вам сотрудничество.
— У меня контракт.
— Не спешите с отказом, — протягивает мне визитку. — Москва могла бы дать вам гораздо больше, чем это… место, — тщательно подбирает слова.
Молча зажимаю пальцами маленькую пластиковую карточку.
— Позвоните, когда будете готовы к разговору, — кивает и исчезает так же быстро, как появился.
Так странно… Будто и не было этого эпизода. Да вот только визитка, на которую я в растерянности смотрю, даёт понять, что всё случилось на самом деле.
Меня пригласили в Большой.
Разве такое возможно?
Поднимаю голову и натыкаюсь на пристальный взгляд директора нашего театра.
Судя по выражению лица, он внимательно наблюдал за тем, что происходило, и теперь я не могу отделаться от ощущения того, что повела себя словно чёртова предательница.
Взмахнув на прощание рукой, ухожу.
Щёки безбожно горят всё то время, пока нахожусь в стенах Улановского. Уверена, мой диалог с Томаком непременно станет новым поводом для сплетен. Как же иначе…
— До свидания, Анастасия Эдуардовна, — прощается со мной охрана.
— До свидания, — минуя турникет, выхожу на улицу, где меня встречает прохладой тихий, летний вечер.
Как хорошо…
Стуча каблучками, направляюсь к пустынной тенистой аллее. Тогда-то и вспоминаю, что не позвонила нашему водителю.
Вот ведь растяпа!
Перекладываю увесистый букет жениха из одной руки в другую, достаю из сумочки смартфон. Уже намереваюсь набрать Семёна, однако в эту же секунду кто-то хватает меня сзади.
— Отпустите! Что происходит? Помогите! — пытаюсь закричать, но мне тут же бесцеремонно затыкают рот.
В неравной борьбе роняю цветы на землю. Выскальзывает из пальцев, к сожалению, и телефон.
— Ммм!
В панике брыкаюсь, пока неизвестный тащит меня к машине, припаркованной у тротуара неподалёку. Там нас поджидает второй человек. На нём тёмная одежда, маска. И едва я подмечаю эту деталь, моё сердце, гулко стукнувшись о грудную клетку, пропускает удар.
— Нет-нет-нет! — мычу, упираюсь руками, машу ногами. Теряю туфлю.
Сопротивляюсь, но всё равно оказываюсь в салоне чёрного авто. Внезапно перестаю видеть и теряюсь в пространстве.
Предпринимаю попытку наощупь выбраться через другую дверь, но ничего не получается.
Кричу от безысходности.
— Заткни её. Там прохожие в конце улицы. По ходу срисовали нас.
— Тихо ты, резвая, успокойся! — мои движения опять ограничивают. — Иначе получишь пулю, прямо сюда.
Замираю, ощущая нечто, давящее на рёбра. Нечто, очень похожее на пистолет…
В горле мгновенно пересыхает.
Кровь набатом стучит в висках.
Мамочки!
Сглатываю.
— Ну вот и молодец, — раздаётся над ухом. — А теперь, подыши-ка…
Носа касается тряпка. Она пахнет каким-то медицинским лекарством и заставляет глаза слезиться.
Сильные мужские руки стискивают меня мёртвой хваткой. Не позволяют вырваться..
Отчаяние бьётся внутри истерикой.
Обуреваемая страхом, завладевшим каждой клеточкой моего организма, непроизвольно делаю один глубокий вдох за другим и через какой-то промежуток времени начинаю уплывать из реальности. Проваливаясь в кромешную темноту…
Не могу сказать через какой период времени прихожу в сознание. Кисти связаны между собой. Голова раскалывается от боли и кружится словно после карусели.
Я ничего не вижу. Однако вскоре понимаю, что машина больше никуда не едет.
— Чисто? — мужской голос раздаётся совсем рядом.
— Да, — отвечают ему.
— Ну давай, прима…
Судя по звуку вроде как открывается дверь авто.
— Прошу на выход.
Меня подхватывают за подмышки, а несколько секунд спустя стопы, затянутые в тонкие капроновые гольфы, утопают в песке.
Где мои туфли?
— Идём, — чужие руки волокут вперёд.
Переставляю непослушные ноги, совершенно не понимая, куда двигаюсь. Сложно ориентироваться в пространстве, когда на глазах повязка, а мозг не в состоянии нормально функционировать.
— Ммм…
— Резче, а! Чё ты с ней церемонишься!
— Да она никакая.
— А мне плевать. Время поджимает. Её уже ищут, — меня резко дёргают за предплечье. — Шевелись!
Делаю, как говорят. Сама же параллельно пытаюсь уловить фоновые звуки.
Волны шумят. Где-то неподалёку кричат чайки, и это позволяет сделать вывод о том, что мы находимся у моря. На побережье.
Её уже ищут.
Да. Обязательно будут искать, но разве могу я ждать? А что, если эти люди хотят меня убить?
Так страшно вдруг становится. Не то, чтобы я никогда не задумывалась о смерти, но погибнуть, не поборовшись за свою жизнь, всё равно что добровольно сдаться в плен врагам.
Мотнув головой, недолго думая, имитирую обморок. Оседаю на колени, падаю на бок. Среагировать мой конвоир не успевает.
— Какого чёрта?
Пальцами левой руки незаметно загребаю в кулак порцию песка.
— Что с ней?
— Эээ, алё! — разворачивают. Получаю по щекам.
Повязка чуточку сползает, и этого оказывается достаточно для того, чтобы я решилась…
Сейчас или никогда. Второго шанса может и не представиться.
Песок летит похитителю в лицо.
Пока он шипит и прижимает ладони к глазам, я, вскочив, бегу в сторону леса. Бегу — это, конечно, очень условно. Ошущаю себя дико заторможенной и отвратительно неуклюжей.
— Лови эту дрянь! Не дай ей уйти!
К сожалению, уже через несколько метров я лечу вниз.
— Далеко собралась? — тяжёлое тело придавливает меня к земле.
— Нет-нет-нет! — пытаюсь выбраться.
— Угомонись!
— Отпусти! Отпустиии меня!
— Хватит!
— Кто вы такие? — заплетающимся языком кричу в отчаянии. — Помогите! Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне!
— Замолчи.
— Отпусти! Отпусти!
— Не зли его, будет только хуже!
— Что вам от меня надо? Что?
Продолжаю сопротивляться. До тех пор, пока не замечаю обувь прямо перед своим носом.
— Хочешь, чтобы я выстрелил?
По характерному щелчку понимаю, что на меня снова направлен пистолет.
Замираю, не рискуя поднять головы.
— То-то же. И не рыпайся мне больше! Поняла? Иначе будем говорить по-другому!
Киваю. Закусываю губу.
Как горько. Не состоялся мой побег. Не смогла…
— Поднимай её. Нужно валить отсюда.
Меня в очередной раз словно куклу ставят на ноги. Возвращают повязку на место, и я вновь перестаю что-либо видеть.
Молодые. Отпечатывается в мозгу.
Черты лица разглядеть не успеваю, но эту деталь выделяю точно.
— Пикнешь — и останешься тут навсегда! Шагай давай!
Выполняю требование. Вслепую ступаю по песку, но вскоре он заканчивается, и поверхность меняется. Сперва она похожа на обычную землю, потом сменяется подобием травы и мелких веточек, а после становится твёрдой и шероховатой.
— Ступеньки, — предупреждает тот, кто меня ведёт.
Однако я всё равно спотыкаюсь и удерживаюсь на ногах только благодаря ему.
— Сказали же тебе, тупица, ступеньки! — опять выходит из себя агрессор, получивший в морду порцию песка.
Куда-то заходим?
Несколько шагов. Останавливаемся.
— Открывай.
— Ключи.
Переговариваются. Гремят связкой, а потом она будто пролетает мимо.
Щелчок. Один. Другой.
Отвратительный скрежет раздражает перепонки.
Зато по эху теперь точно определяю, что мы в помещении.
— Вниз пойдём, — инструктируют меня.
— А ты толкни её. Докатится, — мерзко смеётся его подельник.
Инстинктивно крепче цепляюсь за руку парня. Ожидая, что именно это и произойдёт.
— Спускайся сама, — будто почувствовав моё волнение, говорит он.
И я спускаюсь…
Зачем-то считаю ступеньки. Да только их так много, что вскоре я попросту сбиваюсь со счёта.
Принюхиваюсь. Пахнет сыростью.
Дышать тяжелее. Кислорода как будто меньше становится.
Мы под землёй? Что это за место?
Мурашки ползут по коже, когда бесконечная винтовая лестница заканчивается.
Опять этот скрежет. Открываются какие-то двери. И не одни.
— Анастасия, добро пожаловать! — звучит издевательски-торжественным тоном. — Размещайся и ни в чём себе не отказывай! Будь, что называется, как дома!
Меня отпускают, подталкивают вперёд, но я не спешу предпринимать какие-либо действия. Ожидаю подвоха, естественно.
— Сразу скажу: глотку надрывать бессмысленно. Никто тебя здесь не услышит. Усекла?
Он явно ждёт ответа.
А я упрямо молчу.
— Усекла, я спрашиваю? — повторяет громче.
— Что вам нужно? — пытаюсь обхватить ладонями обнажённые плечи.
— А что ты можешь дать? — недвусмысленно уточняет, делая акцент на последнем слове.
— Мой отец вас уничтожит, когда найдёт, — цежу сквозь зубы.
— Да-да, пусть сначала это сделает, — давит усмешку.
— Вам нужны деньги? Выкуп? — выдаю своё предположение.
— Моя ж ты догадливая!
— Ничего вы не получите!
— Своё получим, не сомневайся.
— Вы даже не представляете, с кем связались!
— Всё, харэ трещать! Ты меня достала.
— Мы идём, нет? — недовольно подгоняет его второй. В наш диалог он до этого не вмешивался, из чего предполагаю, что главным является как раз тот, кто мне максимально неприятен. И это — плохо.
— Да. Не скучай, Анастасия, — пытается потрепать меня за щёку, и я, резко дёрнувшись в сторону, во что-то врезаюсь бедром.
— Осторожнее. Покалечишься, лебедь, — прилетает язвительный комментарий. После чего помещение снова заполняет его отвратительный шакалий смех.
Потираю ушибленное место.
Ну что за ублюдок!
Слушаю звук удаляющихся шагов. Протяжный скрип закрывающейся двери. И только тогда, когда тишина становится абсолютной, осмеливаюсь стащить повязку.
Темнота.
Ненавижу её.
Боюсь с детства.
Часто дышу, и сердце в эти секунды колотится с бешеной скоростью.
Спокойно, Насть. Спокойно.
Проморгавшись, жду восстановления чёткости зрения, но помогает это мало.
Двигаюсь влево. Наощупь. Дотрагиваюсь ладонью до стены. Бетон. Как и на полу.
Чёрт возьми, где же я?
То и дело на что-то натыкаясь, медленно обхожу просторную комнату.
По периметру обнаруживаются две двери. Одна массивная с толстой длинной выгнутой ручкой. (Похоже, та, через которую мы вошли). Вторая напоминает обычную, стандартную. Но я не готова прямо сейчас узнать, что или кто находится за ней…
Вздрагиваю, беспомощно прислонившись спиной к холодной стене.
Глубокий вдох-выдох.
Опять прислушиваюсь.
Всматриваюсь в пугающую черноту.
Мерещится всякое…
Паникую.
Утираю проступивший пот со лба.
Господи! Папочка, прошу тебя, найди меня как можно скорее!
Отвратительно, когда ты не способен хоть как-то ориентироваться во времени. Я не понимаю, прошли минуты или часы? И сколько таковых в сумме…
Головная боль усиливается. Я всё больше мёрзну. Однако это не идёт ни в какое сравнение с тем, что я чувствую, сидя в кромешной тьме.
Тревога.
Беспокойство.
Первобытный страх.
Мысли путаются. Думать о чём-либо крайне затруднительно. Мешает излишне развитое воображение, буквально кричащее о том, что мрак скрывает некие ужасные вещи.
И плевать, что давно взрослая.
Боюсь… Очень боюсь.
До дрожи в коленях. До тремора в онемевших конечностях. До гадкого приступа удушья.
Клянусь, будто чьи-то невидимые руки сдавливают горло.
Мне очень плохо.
Вот вам ещё одно доказательство того, что я так и не выиграла эту битву. Не сумела побороть свою детскую фобию. Провал. Хотя кого я обманываю? Что это была за борьба такая, если я по сей день засыпаю с ночником?
Стыдно.
Грею ледяные ладони друг о друга. Зажмуриваюсь до цветных кругов перед глазами.
Отчаянно хочется вдруг проснуться и с облегчением выдохнув, осознать, что это был всего лишь дурной сон.
Но какое там…
Я, испуганная и совершенно разбитая, лежу не в своей кровати, а на бетонном полу.
Ожидание затягивается. Моё состояние ухудшается. Все чувства восприятия действительности обостряются до предела. Оголён каждый нерв.
Что сейчас? Ночь? Утро? День?
Когда кажется, что уже никто не придёт, случается это: я слышу, как кто-то открывает тяжёлую дверь. Слышу, но насколько реально происходящее, до конца не осознаю. По крайней мере, до того момента, как в стену ударяет луч спасительного света.
— Вот дура! Так и думал, что не допрёт.
Узнаю этот голос.
— Ээ, алё! Недалёкая, тут кровать есть. Какого ляда ты разлеглась на полу?
— Девчонка выглядит болезненно бледной, — говорит второй.
— Ну так ревела-истерила. Посмотри на неё. Эу! Подъём! — тычет мне в живот носком кроссовка.
— Чё ты делаешь?
— Проверяю, не скопытнулась ли наша Настенька раньше положенного, — приседает на корточки и светит мне фонарём в лицо.
Ослепнув, непроизвольно морщусь.
— Поднимайся давай! Ну!
Принимаю сидячее положение.
— Пожрать тебе принесли, принцесса.
Вижу, как ставит что-то на пол.
Он издевается?
На самом деле думает, что у меня есть аппетит?
Отталкиваю от себя ногой лоток. Так резко, что он отлетает и переворачивается.
— Ты охренела, дрянь? — наклоняется и больно хватает меня за руку. — Будешь давиться просроченными консервами. Поняла меня?
— Отвали от неё. Чего ты ожидал? — вмешивается его сообщник.
— Собираешься с ней нянчится? Лично я — нет!
— Не хочет есть — пусть не ест.
— Ну посмотрим, долго ли протянет, — разжимает пальцы, освобождая кисть, зажатую словно в тиски.
Смотрим друг на друга. И взгляды эти выражают обоюдную неприязнь.
Всё его лицо закрыто чёрной тканевой балаклавой, но конкретно в этом случае, мне, пожалуй, достаточно видеть лишь глаза, чтобы понимать: человек меня люто ненавидит.
Знать бы за что…
— Сам, короче, с ней возись, — сплёвывает на пол и уходит.
Урод.
Поджимаю ноги к груди. Отмечаю про себя, что некогда белоснежный комбинезон безвозвратно испорчен. Грязный. Дырка на коленке.
Смешно. Это сейчас едва ли важно…
Прислоняюсь затылком к стене.
— Вы уже связались с моим отцом? — интересуюсь, когда остаёмся вдвоём с Адекватным.
— Не задавай мне таких вопросов.
— Из вас двоих ты кажешься наиболее здравомыслящим…
— Не торопилась бы с выводами, — перебивает, не позволяя закончить.
Обнимаю себя руками. Нахмурившись, внимательно его рассматриваю.
Высокий. Спортивного телосложения. Одет по-простому: джинсы, футболка, кеды. Лицо, как и у подельника, полностью закрыто балаклавой. Видно только глаза и губы.
— В шкафу есть тёплая одежда, — сообщает он.
Наверное, по моей закрытой позе определил, что мне холодно. А я и правда жутко замёрзла. Пролежала на полу энное количество времени. Зуб на зуб не попадает.
— В соседней комнате стоит кровать. Туалет и душ найдёшь там же.
Туалет. Я бы с удовольствием им воспользовалась. Давно терплю.
— Вода тут есть, с электричеством проблемы.
— Как долго вы собираетесь держать меня здесь?
— Я уже сказал тебе, не задавай лишних вопросов, — повторяет сухо.
— Имею право, — отражаю своенравно.
— О правах забудь, ты не в том положении.
— Да в каком бы положении я не была…
— Будешь злить его — сделаешь себе только хуже.
— А куда хуже? — усмехаюсь, качая головой. — Убьёте? Уже убивали кого-то? М?
Сама не понимаю, зачем его провоцирую. Глупо, да, но откуда-то во мне есть идиотская уверенность в том, что он… не обидит. Как тот, другой.
— Просто делай то, что тебе говорят. Финт с едой к чему был?
— Скажи, у тебя есть родители?
Молчит.
— Ты хоть представляешь, как сильно они за меня сейчас переживают?
— Кончай давить на совесть.
— Ничего святого! — всё же бросаю в сердцах.
— А твой отец святой, значит… — цедит сквозь зубы.
— Людей он не похищает!
— Свернём этот бессмысленный разговор. Иди проверь, что с водой.
«Иди. Проверь»
Как сидела, так и сижу. Ещё и поворачиваю голову вправо. Даю понять, что с места не сдвинусь.
— Ну ясно.
Пучок света меняет траекторию.
Он собирается уходить.
— Подожди! — кричу, испугавшись того, что снова останусь одна в темноте.
Оборачивается.
— Фонарик. Оставь его… Пожалуйста.
Со светом приходит нужное мне спокойствие, и я отправляюсь исследовать территорию. Начинаю со шкафа, стоящего в углу. И действительно нахожу там вещи, о которых упоминал один из похитителей. Вещи, кстати, мужские, но в моей ситуации особо выбирать не приходится.
Расстёгиваю боковую молнию и снимаю с себя убитый комбинезон. Так жалко… Кучу денег за него отвалила. Дизайнерская вещица. Была.
Оставшись в одном белье, вздрагиваю от холода, пронизывающего до костей. Такое ощущение, что в этом чёртовом подвальном помещении температура опустилась ещё на несколько градусов.
Интересно, такое возможно?
Натягиваю спортивные штаны и тёплые шерстяные носки. Беру фонарик. Прихватив с собой майку с толстовкой, направляюсь к двери. Было сказано, что там есть вода. Она-то мне сейчас и необходима. Волосы ведь до сих пор в геле и лаке. Ощущения из-за этого отвратительные.
Решительно кладу пальцы на ручку. Сперва прислушиваюсь. Потом трусливо заглядываю, держа источник света перед собой, и лишь после, не обнаружив там чьего-либо присутствия, захожу.
Эта комната намного меньше предыдущей. У правой стены, «украшенной» красным совдеповским ковром, стоит кровать с тумбочкой. По соседству с ней стул. У левой — письменный стол и полка с книгами.
Двигаюсь дальше. Поборов страх, открываю ещё одну дверь. Там обнаруживается то, что я искала: унитаз и раковина.
Осматриваюсь.
Стены и пол выложены старомодной плиткой. Мелкой такой, квадратиками.
Отодвигаю в сторону шелестящую шторку с прыгающими по волнам дельфинами и тут же начинаю чихать от разлетевшейся повсюду пыли. Зато теперь вижу душ. Точнее его подобие. Но куда важнее сейчас возможность справить нужду.
Дёргаю вверх за чёрный шарик. Система слива, на удивление, работает. Правда бачок при наборе новой порции воды начинает странно посвистывать.
Подхожу к замызганному зеркалу и ужасаюсь своему отражению. Потому что там я вижу худшую версию себя. Макияж поплыл. Под глазами чёрные круги.
Жуть жуткая просто.
Поворачиваю кран. Оттуда, фырча, выбегает вода тёмно-оранжевого цвета. Аналогичная ситуация с лейкой от душа. Может, из-за ржавчины в трубах, не знаю. Зрелище так себе. В общем и целом складывается впечатление о том, что жили здесь очень давно. Если вообще жили…
Жду пока стечёт. Проверяю в этот момент содержимое подвесного шкафчика, тоже явно сохранившегося с советских времён. Достаю ёмкость жёлтого цвета с красной крышечкой. Шампунь «Кря-кря» гласит название, под которым нарисован чересчур позитивный на вид утёнок.
Я такого шампуня, если честно, никогда не видела. Почему — выясняется позже, когда обнаруживаю на флаконе дату производства.
Поверить невозможно, но этот самый детский «Кря-кря» был выпущен Болгарией в конце восьмидесятых.
Любопытство вынуждает посмотреть год изготовления и на других косметических продуктах. Зубной порошок, например, старше меня. Как и ватные палочки.
Нахмурившись, со скрипом закрываю дверцу шкафчика. Раздражённо вздохнув, распечатываю упаковку с мылом.
— Земляничное. Что ж, ладно, — вздыхаю и, зафиксировав фонарь на краю раковины, принимаюсь за дело.
Умываюсь. Привычный ритуал выходит невероятно сложным. Не хочется предполагать, что будет с моей кожей после подобных процедур, но, думаю, за слой несвежей декоративки она мне тоже спасибо не скажет.
Снова смотрю на себя в зеркало.
Панда.
Повторяю всё заново. Под конец с сожалением осознаю, что горячей вода не стала. (И, похоже, не станет).
К процессу мытья головы подхожу с большой неохотой, но всё же, стиснув зубы, терплю. Намыливаю шевелюру тем самым утиным шампунем и молю Господа о том, чтобы не остаться лысой. Пахнет это средство жвачкой, но кто его знает, что с ним за эти годы могло произойти…
