Солнечный луч, не спеша подвигаясь по комнате, дошел до кровати и лег на лицо Павла Васильевича. Он сморщился, открыл глаза и улыбнулся. Было тихо, только с кухни доносилось приглушенное шлепанье тапок — мать не спала. Павел Васильевич осторожно сел, но кровать предательски пискнула, и он, снова улыбнувшись, махнул рукой и, уже не остерегаясь, стал одеваться. Мать сейчас же вошла. Некоторое время они молча смотрели друг на друга: мать — укоризненно, Павел Васильевич — виновато. Потом мать спросила, глазами показав на столик:

— Опять?

Он ничего не ответил. Да и что было отвечать? Вчера она попросила:

— Ты уж, Пашенька, не бери бумаг-то. Поздно ведь, Хватит тебе. Ложись да и спи.

И он обещал. Но не утерпел — работал до полуночи.

— Вот и поверь тебе, — с ласковым упреком заметила мать. — А сегодня что не спится? И будильник договорились на семь завести. Я думаю — спит, а он — на́ тебе…

— Будильник сегодня вон какой, — кивнул Павел Васильевич на яркий солнечный свет.

— Вот ведь. Ничего памяти не стало… — сокрушенно проговорила мать, и на худощавом, морщинистом лице ее выразилась виноватость. — Вчера вечером думала завесить окно…

Павел Васильевич подошел к ней, посмотрел в карие, внешне строгие глаза, дождался, когда они улыбнутся ему, и поцеловал ее.

— А ведь мы по будильнику договорились вместе встать, — сказал он, засмеявшись.

— Вот еще! Да я за день-то и высплюсь, и нахожусь, и сделаю все, а тебе ведь оглянуться некогда. Ну да что теперь говорить, хоть сейчас-то отдыхай. Гляди, день-то какой будет!

Павел Васильевич распахнул окно. Ветерок взметнул занавески, сбросил со столика лист бумаги и, не найдя, чем бы побаловаться еще, полился спокойно — свежий, приятный.

Метрах в двухстах от дома, за свежими котлованами, за фундаментами и грудами кирпича, бетонных кубов и плит, досок и железа, раскинулись яркие, росные поля. Дальше виднелись деревни и лес. Оттуда доносились запахи встретившей лето земли, ликующие голоса жаворонков и лесных птиц. Но вот где-то прошла машина, потом еще и еще… Около котлованов появились люди. Послышался гул моторов, стук топоров, звон железа, и звуки труда сотен людей властно заглушили все кругом. По просторным улицам поселка, где асфальт еще не побурел под колесами машин и деревья не дотянулись до окон вторых этажей, двинулись рабочие. Гуще и гуще становился людской поток.

«Пошли…» — ласково подумал Павел Васильевич.

Если строители были в бурых, измазанных раствором и землей, выгоревших на солнце спецовках, то теперь шли люди в черных от масел и железа халатах и комбинезонах. Шла смена на завод. Начинался новый рабочий день.

Будильник вдруг затрещал.

«Забыли тебя, а ты делаешь, что тебе положено, — подумал Павел Васильевич. — Молодец. Верно, брат, пора работать!»

Он быстро прошел в ванную, умылся и позвал:

— Мама!

— Что, Пашенька?

— Сегодня, мама, такой день, что мне надо идти пораньше.

— Да уж знаю я. Что с тобой делать… Припасла я, иди…

В кухне ждал его готовый завтрак. «Понимает, все знает, — подумал он, с благодарностью глядя на мать. — Старушка моя милая».

Позавтракав, надел неизвестно и когда выутюженные рубашку и костюм, вышел в прихожую за ботинками. Мать была там. Она держала в руках его начищенные ботинки.

— Вот уж это зря, мама, — обиженно проговорил он, — я же тебе сказал, чтобы ты этого не делала, я сам сделаю.

— Сам, — улыбнулась она. — Да когда тебе? Ты ведь не дома уж, а на заводе. Обедать придешь?

Павел Васильевич каждый раз в таких случаях испытывал неловкость перед матерью. Ему не хотелось огорчать ее, а прийти было некогда, он чаще обедал в столовой. И сейчас он только молча посмотрел на нее, и она сейчас же спросила:

— А деньги, наверное, забыл?

Он пошарил в карманах. Денег, и верно, не было.

— Возьми, да смотри — ешь как следует, — сказала она и молча глядела, пока он надевал ботинки и, спеша, уходил из дому. И Павел Васильевич знал: смотрела в окно, пока он не скрылся за углом.

* * *

Заводской поселок широко раскинулся на городской окраине. Он уже поглотил одну когда-то пригородную деревеньку и теперь подбирался к другим. Стройка шла всюду, куда ни погляди, и постепенно из отдельных групп домов складывались кварталы и улицы. Многое еще только угадывалось в облике этого, в сущности нового, городка, виделось в линиях строящихся зданий. Люди заселялись в дома, окруженные лужами и грязью, размешанной машинами, единственной оградой от которой были пояски панелей вокруг зданий, часто не соединенные еще один с другим; ходили по камням и кирпичам, набросанным через эти пугающие черные кисели. Потом грязищу подминал под себя камень и асфальт. Широкими улицами, высокими домами город шагал в поля, к деревням, к лесу.

Пройдя немного, Павел Васильевич свернул на другую улицу и остановился. На панели, приставив удочку к стене, стоял русоволосый курносый парнишка босиком, в засученных до колен штанах и вельветовой курточке. В руках он держал ведерко и с азартом рассказывал окружавшим его товарищам:

— Гляжу, поплавок сразу — ныр вниз! Я — раз! Есть! Во какой!

Он запустил в ведерко руку, и здоровенный окунь затрепыхался, выхваченный из воды.

— Ох ты! — так и подался вперед Павел Васильевич.

— Ребята! — вдруг крикнул кто-то. Все бросились мимо Павла Васильевича. Он обернулся и увидел поливочную машину. Ребятишки носились с криком и хохотом под струями воды — счастливые, мокрые.

«Тут уже как в центре города, — подумал Павел Васильевич. — Ничего. Годик, другой — и весь поселок будет таким. Но сколько еще работы!»

Да, работа. Тревоги, раздумья… И все еще как-то нескладно, нехорошо получается…

Два месяца назад Павел Васильевич был назначен директором этого стремительно расширявшегося завода. Нелегко войти в незнакомую семью так, чтобы стать в ней своим человеком. Быть не просто кем-то присутствующим, а своим — нужным, понятным. Таким, чтобы тебя не хватало людям, чтобы ждали тебя, на тебя надеялись, тебе верили. Но много труднее стать таким человеком в большом коллективе. Семьи бывают разные. Разный и спрос к друзьям и знакомым. Но нет такого строгого, беспощадного и до последней мелочи взыскательного судьи, как коллектив. В коллективе в самом худшем случае девяносто процентов — люди всегда хорошие. Они любят хорошее, ждут его от других, и если в каждом из них не все до конца безупречно, то у всех вместе есть общее великое и непогрешимое качество — высочайшая и святейшая человечность. Тут царит рабочая суровость, потому что если один человек может чего-то не заметить, чему-то не придать значения, что-то простить из личных побуждений, то другой посмотрит на это иначе, а сотни людей — еще по-своему, и апелляций не жди. Но коллектив ласков и добр. Где тысячи людей, там грубость, напрасная обида, как бы она ни прикрывалась, увидится скоро. И берегись! Ничего не скажут, просто перестанут тебя замечать — и ты поймешь сразу, почем фунт лиха, если в тебе все-таки жив человек.

И особенно трудно войти в коллектив — как Павел Васильевич, когда ты руководитель, когда на тебя смотрят эти тысячи глаз и оценивают тысячи сердец.

Впрочем, кто как понимает. Иным льстит общее внимание, их пьянит ощущение власти.

Всякий коллектив любит дисциплину. Он потому и создан, рожден сердцами и умами людскими, что соединяет множество сил человеческих для дела, нужного каждому человеку, но непосильного одному. Так, если высыпать на стол пуд гвоздей из самой лучшей стали и потом брать по гвоздику и, размахнувшись, ударять по камню, который нужно раздробить, — только гвозди перекидаешь попусту. Но если из этих гвоздей слить пудовый молот да насадить его на удобную рукоятку и если молот этот возьмет в руки сильный кузнец! О! Тогда вдребезги разлетится любой камень, любая преграда. В коллективе людей сливает в такой молот дисциплина. И ее потому уважают и берегут рабочие люди, что она во сто крат умножает их силы.

А находятся — думают, что она создана просто для удобства в управлении людьми. И пытаются надеть на коллектив этакую от себя, свою дисциплину. Бывает, все бывает…

Завод работал туго, с перебоями. План еле-еле наскребали. А работа все расширялась и расширялась. Павел Васильевич понимал, что от него многого ждут, но не мог все решить, все перевернуть сразу. С детства рос он в рабочей среде, любил людей с завода и понимал: нельзя рубить с плеча. В сложном сплетении человеческих отношений часто бывает: кто казался на первый взгляд правым, был виноват, но ловок, а кто невиновен и чист, покажется бездельником, потому что откровенен.

До этого Павел Васильевич работал главным инженером на хорошем заводе, с хорошим, опытным директором. Теперь же все было не то. Но он пока только в одном показал твердую руку: любое, самое мелкое свое распоряжение требовал выполнить безупречно. И знали все: проверит обязательно и спросит строго. Было кем-то замечено, что директор педантичен, не более. Что ж, пусть говорят, кто как знает. Были и неприятности. Но самое мучительное было то, что Павел Васильевич два раза, как там ни вертись и что ни думай, — просто солгал. Иначе этого не назовешь.

В прошлый месяц задержалась отгрузка станков, которые завод делал для стройки в Сибири. По этому поводу пришлось объясняться с «верхом», как Павел Васильевич называл управление, которому подчинялся завод. Его не упрекали, не ругали, просто спросили, когда будут станки. Он назвал срок. «Хорошо», — ответили ему, и все. «Вверху» понимали, что с него еще рано спрашивать, как полагается, мало еще он на заводе. Но ему верили. Он это знал. Верили как работнику и человеку. И, называя срок, он сам был убежден, что будет сделано. Но целых три дня после названного им числа станки еще не были отправлены. Это были мучительные дни. Всякий раз, когда звонил телефон, он вздрагивал и брал трубку, чувствуя, что уши горят от стыда. Но из управления не звонили, не мучали упреками — поняли и в этот раз. Только на одном из совещаний начальник как бы между прочим спросил: когда думает завод отгрузить следующую партию станков. И первый раз в жизни Павел Васильевич фактически попросил снисхождения. Он не говорил об этом, но сам чувствовал себя именно просящим. А сказал он только число, когда завод выполнит заказ. Но число на два дня отсроченное. А он знал и понимал: начальник знает, что срок и так был достаточным. Ему и на этот раз пошли навстречу. Но и на этот раз к названному им дню станки не были отправлены. Тогда состоялся короткий разговор по телефону.