1

Фитилек лампадки перед божницей тлеет немощным, елейным светом. Печально и строго смотрят в полумраке глаза Иисуса Христа вниз, на старушку, мерно отбивающую земные поклоны.

— Отче наш, иже еси на небеси! Да святится имя твое, да приидет царствие…

Устинья Семеновна внезапно обрывает молитву, прислушивается к смеху, донесшемуся со двора сквозь открытую настежь дверь. Держа на изготовке троеперстие, хмуро думает: «Ну, паскудница, опять с этим Андрюшкой стакнулась…» Пробует продолжать молитву, но вызывающе звонкий смех дочери слышится снова.

Она резко поднимается с колен, проходит в сенцы и неслышно останавливается на крыльце. Гневно прищуренные глаза ее ищут затаившихся где-то в огороде постояльца и дочь.

— Любка!

На дворе сумерки. Теплые, тихие. Оранжево-дымчатый, как начавшее остывать железо, закат узкой полоской тлеет на горизонте. Россыпь августовских звезд, сверкая свежо и весело, проступает по всему небу, даже там, где затухает заря.

Глаз Устиньи Семеновны зорок: двое, тесно прижавшиеся у калитки, что ведет к озеру, конечно, они — Андрей и Любка.

«До чего уж дошло, — зло сводит брови Устинья Семеновна. — Хватит! Сейчас же откажу ему от квартиры… Пока до позора не дожили!»

— Любка, домой!

Тени у калитки замирают, враз смолкает тихий говор. Тишина. Где-то на улице пролаяла собака, донесся далекий паровозный гудок, и — еще гуще бьет волнами в уши полуночное безмолвие.

«Ладно, — уходя в сенцы, качает угрожающе головой Устинья Семеновна. — Приготовлю вам сегодня встречу, посмотрите у меня…»

Гулко и часто бьется сердце Любаши.

— Ушла… — облегченно вздыхает она, слегка оттолкнув Андрея и высвобождаясь из его объятий. — Опять мне головомойка будет, это уж точно… Ну и пусть!

Но голос ее печальный, дрожащий. Андрей снова привлекает девушку к себе.

— Давай скажем матери, что… Ведь мы уже… муж и жена. Скажем и — свадьбу. А, Люба?

— Нет, нет, — торопится Любаша. — Нельзя ей этого говорить, она… Я не знаю, но — плохо будет…

— Почему нельзя, Люба? Не век же нам по углам скрываться. — И уже бодрее говорит: — Сегодня же скажем, ладно?

— Нельзя пока, Андрей, — вздыхает Любаша. — Потом как-нибудь… Не согласится сейчас мама, я знаю.

— Почему?

Любаша, несмело обхватив его шею руками, молча приникает к нему. Но он ждет ответа. Приподняв ее голову, близко вглядывается в глаза.

— Почему же?

В глазах ее искорками-бликами отражаются далекие звезды. В сумеречной тьме выражение близкого лица неуловимо. Но по молчанию Андрей догадывается, что Любаше трудно сказать то, о чем спрашивает он. И этот случайно вырвавшийся вопрос неожиданно приобретает для него важное значение.

— Люба, ну скажи… Я очень хочу знать!

Она, помолчав, говорит робким шепотом, не поднимая глаз:

— Я знаю ее, маму… Понимаешь, не любит она тебя, не нравишься ты ей. Но ты не обижайся на нее, ладно?

— Вон как…

И раньше он смутно догадывался об этом, но успокаивал себя тем, что неприязнь Устиньи Семеновны — плод его фантазии.

— Что же нам делать? — спрашивает Андрей, подумав, что решать-то в конце концов должны они, а не Устинья Семеновна. — Может быть, найдем квартиру и уйдем, а, Любаша?

— Нет, нет! — торопливо обрывает его Любаша. — От мамы я не пойду, Андрей… Да и ничего еще неизвестно. Может, согласится она, надо просто хорошо с нею поговорить. После как-нибудь…

И снова их окутывает безмолвие, но теперь в молчании есть что-то неустойчивое, напряженное… Оба вздрагивают, когда на улице, у соседнего дома, резко тявкнула собака.

— Идем домой, — глухо роняет он.

Любаша кивает: да, идем… И первая шагает от прясла к тропке.

Неожиданно навстречу им юркает тень. Любаша вскрикивает, отпрянув.

— Стой! — бросается за человеком Андрей. Он почти сразу же нагоняет бежавшего, рывком останавливает его, крепко держа за рубаху.

— Фу ты, черт! — Пойманный — всего лишь подросток. — Чей ты, парень? — переведя дыхание, спрашивает Андрей.

Слышатся торопливые шаги Любаши. Мальчуган рвется из рук.

— Подожди, подожди… Сейчас вот хозяйка подойдет. Выбрось хоть подсолнухи-то, чтоб меньше влетело… Ну, чей ты? Зачем в чужой-то огород полез?

— Лыжиных, Лушкин брат… — скороговоркой отвечает мальчуган, отбрасывая в сторону одну за другой подсолнечные шляпки. — Пусти, дядь, а то неловко из-за пазухи вынать подсолнухи.

Андрей на мгновение расслабляет руку, и паренек резким рывком отскакивает от него, мчится к озеру. Рассмеявшись, Андрей кричит ему вдогонку:

— Завтра я тебе задам перцу! Не попадайся лучше!

Сказал это лишь потому, что Любаша подошла: захотелось угодить ее хозяйскому самолюбию — не посторонний, мол, я человек.

— Кто был? — останавливается она рядом. — Лыжиных парнишка…

— Василек это, Лушкин братишка, — вдруг из темноты дополняет чей-то мужской голос. — Надо было уши надрать за проделки.

Андрей настороженно глядит в темнеющее рядом прясло огорода, но Любаша резко тянет его за рукав.

— Идем! — шепчет она. — Опять Груздев шпионит за нами… Чего не в свои дела лезет?

Оба молча и торопливо идут к калитке.

И вот он — разговор.

Устинья Семеновна властным жестом останавливает Андрея, увидев, что он направляется в свою комнату.

— Подожди-ка, — и оборачивается к Любаше, замершей у порога: — С тобой я еще, милая, поговорю… Да и Гришка, старшой-то брательник, добавит тебе… Ну, а ты, мил-человек, — отчеканивает она Андрею, — можешь искать себе другую квартиру. Мне таких постояльцев не надо! Сроку тебе — неделя! Получка у вас скоро, рассчитаешься со мной, и — на все четыре стороны. И вот что еще… К девчонке больше не приставай, не мути ее душу! Надоумил господь, послушала раза два аль три, какую ересь ты плетешь…

— Устинья Семеновна… — шагает к ней побледневший Андрей, но та останавливает его все тем же властным жестом:

— Уговаривать меня нечего, я век прожила, знаю, что делаю…

И, отвернувшись к печи, забренчала там чугунками и сковородками, давая понять — говорить больше не о чем.

Как же дальше?

Затихли шорохи и вздохи на голбце печи, где улеглась Устинья Семеновна. Ни звука — из комнаты, в которой спит Андрей.

Густо плывут по комнате темные тени, они наслаиваются одна на другую живыми кругами, сквозь которые глаз не может различить ничего. Любаша скорее угадывает по памяти, чем видит: там вон — печь, где затихла мать, в этой стороне — дверь, а тут — буфет… Она поднимает руку, несет в темноте к глазам, ощущает на ней свое теплое дыхание.

Как же дальше?

«Господи, — мысленно обращается к богу Любаша, широко раскрытыми глазами глядя в черную темноту. — Помоги мне, пусть мама поймет, что он хороший, что не могу я без него… Я буду добрая, очень добрая и ласковая с ней, ведь я и раньше никогда не говорила ей плохого слова. Помоги мне, господи, помоги-и…»

Они всегда переплетаются в душе Любаши: мама и бог. Сколько помнит себя Любаша, безотчетный трепетный страх перед таинственным, грозным существом, которому известен малейший человеческий помысел, входил в ее сознание через окрики и наставления мамы. Проницательность Устиньи Семеновны, часто верно уличающей дочь в каком-либо проступке и призывающей при этом в свидетели бога, с годами незаметно укрепила беспокойную веру в то, что господу и действительно все известно. Иначе, как могла знать мама о том, чего никто не видел?

Веру во всемогущество господа укрепило и то благоговейное отношение к богу, которое встречало и окружало Любашу в церкви среди взрослых, умудренных жизнью людей. Она полностью доверилась их опыту.

Нет, не случайно просила сейчас Любаша могущественного заступника. Сердцем верила — он слышит ее мольбу, он видит, как она мучается.

В мысли снова врывается неотступное: одна неделя, а потом… Вот Андрей идет по улице с чемоданом, оглядывается, и в глазах его видит упрек и печаль… Нет, нет, он не уйдет, она расскажет все матери… А разве захочет тогда мама выгнать его?

И сразу приходит успокоение. Нет, это даже не успокоение, а обрывочные грезы о недалеком и счастливом будущем, которое придет сразу же после свадьбы.

После свадьбы… Да, да, и Андрей так хочет, чтобы все это пришло к ним быстрее… Разве они хуже других людей?

Неожиданно от голбца, на котором спит мать, слышится не то вздох, не то стон. Любаша приподнимается на локте и долго смотрит туда. Все тихо. Наверное, матери во сне привиделось что-то плохое.

И грезы исчезают. Любаша откидывается на подушку, вдруг подумав, что все может быть не так, как ей мечтается. Ведь еще ничего не решено, а через неделю Андрею надо уходить, мать слов на ветер бросать не любит. А там придет Григорий со своими свинцовыми кулаками и… Как сказать им, что она уже стала женой Андрея? А надо, надо сказать, иначе…

Но перед глазами всплывает искаженное усмешкой лицо матери, и Любаша до боли закусывает губу.

«Ни девка, ни баба, а — потаскуха!» Эти слова матери уже звучат в ушах Любаши.

«Пусть! Пусть! — запальчиво возражает она. — Я люблю его, люблю, люблю! И он меня любит, ясно? Нам жить, а не вам…»

Храбрости хватает ненадолго. Недобро мерцающие глаза матери неотступно смотрят в лицо дочери, и Любаша натягивает одеяло на голову. Но теперь в уши бьются резкие, хлесткие слова, холодят сердце, а Любаша даже сама с собой ничего не может сказать в ответ…