Окно
В момент рассеивания теней, когда солнце вновь стало подавать первые лучи нового дня и прохладный, разреженный воздух отпрянул от земли, я поднялся с серой постели и, не уложив волосы, вновь увидел потолок. Проблески лучей умиротворенно падали на пол и стены, и последние больше не сжимались. Маленькое постукивание сверху оживляло комнату, а машины шуршали за окном 16 этажа, заставляя сердце биться чаще. Я подошел к обнадеживающему окну и сел на стул. Солнце освещало мои руки и грудь, словно те существовали лишь сейчас. Птицы, как и ранее, торопятся в глубоком голубом небе и, присаживаясь на желтые деревья октября, тут же улетали. На миг я сравнил это с человеческой судьбой. Люди спешили, ведь каждое утро обещает что-то иное. Что-то иное в отличие от прошлых дней, где было что-то уже другое иное. Ветер снаружи чуть прибавил, заставляя мои мысли медленно, со скоростью потока воздуха, слетать вниз. Инстинктивно я стал прикрываться от него руками, однако ничего не изменялось: действие росло и ускорялось с каждой моей попыткой защитить себя. Одна машина внезапно прогудела, возмущаясь ситуацией на дороге. Стук сверху прекратился и оставил меня в полном одиночестве с окном.
Я чувствовал маленький холодок снаружи, что все же начал пробирать меня, хоть и оставался невидимым. Небо чуть посинело, а улицы будто подвинулись на миллиметр, искажая свои истинные формы. Эти изменения окончательно уронили первую мысль и воспоминание. В сознании показался вечерний ноябрь, где еще не успел упасть затягивающий и бесконечный затемненный снег. Горели фонари, вокруг не было никого. Один я шёл по лабиринту из зданий, которые ложились друг на друга и истомно, страшно молчали. Сверху было сплошное полотно унылой, пожирающей серости. В потоке бесчисленных голых деревьев я потерялся и рухнул. В эту же минуту воспоминания, оранжевый лист ударил в окно, пробудив меня. Я снова обнаружил себя у этого же окна. Я сидел абсолютно безмолвно и без единого звука. Машины перестали шуршать, начав издавать нагромождающийся и тяжелый звук. Сознание сконфузилось и выкинуло на меня очередное воспоминание-сон, где полумертвый я еще более убиваю себя. Мигом это сменилось девичьей рукой, которую я уверенно держу с полной грудью теплого, нежного воздуха. В ее глазах я вновь увидел самого себя, если «он» до сих пор был «я». По неизвестной причине, стук снова начал и усилился. Небо стало полностью синим, и листья падали всё больше. Снаружи сломалась ветка, и этот звук отразился в моей потухшей, пустой груди. Эхо расшатало тело и что-то маленькое покатилось вниз. Легкий дождь начал, и сразу все окрасилось в цвет промокшего асфальта. Ветер поддал. Сидеть стало холодно, и я встал, приблизившись к окну в надежде на солнце. Но было тщетно.
В меня врезалось какое-то отдаленное имя, которое своим незаметным ударом возбудило погоду снаружи и эхо внутри. И тут я осознал: нельзя вспоминать. Нельзя помнить. Нельзя видеть себя тогда. Однако внутренний голос лишь распространил очередное пагубное эхо, в разы сильнее. Имена со скоростью птиц разбивались об меня, события выпрыгивали и потухали, закрывавшись, словно течение Стикса. Воспоминания сменялись то черной улицей, то любвеобильной пульсирующей рукой. Вдруг эти нейронные фотографии стали соединяться в одну, превращая сознание в ужасную фантасмагорию. За окном образовалась белая пелена, размытая огромными каплями дождя, которые сносил обезумевший ветер. Рассудок источал из своих бездн самое сокровенное и в надежде давно забытое. Холод бил в тело и рассекался. Я одержимо вспоминал начала и концы, победы и поражения, рождения и самоубийства. Лица, имена, названия, места хаотически возникали и обещающе взрывались с последующим гробовым затишьем. И неожиданно я увидел себя и людей, что были мной, посреди окружающего действа. С обжигающим страхом я рассмотрел их всех: счастливые, убитые, похотливые, любящие, любимые, вверху и внизу. Я собрал их воедино и напугался: неужели это всё я? Неужели я сам построил эту судьбу? Ужас охватил меня, и оцепенение вонзилось своими ледяными когтями в мою шею. Дождь со зверской силой бил в окно, ломая мою голову; ветер визжал, подкидывая и избивая почерневшие листья. Где-то вдали прогремело, и мир сжался. Я вцепился в подоконник в попытке поймать равновесие. Пол точно раздвигался и возвышался. Неужели это всё я? Неужели я привел себя к такому концу? Всё, что приходило, отчаянно уходило или убегало. Люди сменялись, лица терялись, имена перемешивались, и никого не оставалось. Чем больше я вспоминал, тем больше становилась та рука. Тем больше она разрасталась в необыкновенной и злобной нежности, до боли сжимав мою руку. Очередная ошибка, очередной путь, очередные люди — все оставалось тем же. Дождь размывал мои мысли, оставляя липкую грязь. И дождь заставил эту руку утратить нежность, заменив ее всепоглощающей ненавистью. От боли сломанной кисти я вскрикнул, и передо мной возникла пустота.
Ветер выбил окно, и я почувствовал необычайную легкость, будто я летаю где-то высоко. Волосы мои развевались и тряслись в горячке. Я оказался за окном.
Про жизнь
Если вы когда-либо в какой-то кроткий час ощущали, что по горлу что-то медленно ползёт вниз и сгущается в вашем желудке — это жизнь тягостно тянется вниз, вяжется и плотно закрывает дыхательные пути. Я вышел из своего дома и снова в повторный день узнал, что мне нужно пройти фиксированное количество шагов, затем сесть, подождать фиксированное количество времени, встать и пройти то же количество шагов. Линзы погрязнились и теперь взгляд помутнел. Так всегда: ничего нового. В конкретное время я вновь обращу глаза в сторону и, должно быть, воспряну грудью, но камни в ней перевесят меня. Я уже знаю все наперёд: каждое слово, каждое действие, каждую мысль. Я могу это потрогать, я могу это услышать. Я раздел мир и узрел его обнаженным. Люди доколе созерцают эту деву, прикрытую одеждами. Они верят в запретный, сладчайший плод внутри и стараются соблазнить её, выгребсти пошлые слова и пресытиться ими, дабы позже вновь охладеть и вновь попытаться. Однако в прорывной миг страсти всё падает, умирает, мертвеет и отходит. Я поныне одеваю оголевший мир, наношу на него макияж и полирую лицо, чтобы пройти фиксированное количество шагов и не упасть в пропасть, не войти в небесную петлю.
Скоро это закончится.
Вавилонская башня
Василий Бледнов был человеком кротким и малым по росту. Сгорбленный, с охапкой русых волос, потемневших от нескончаемых дождей, и с невзрачными серыми глазами. Однажды он, проспав свою излюбленную, но и унылую работу, вскочил с кровати и даже ударился головою об потолок. В панической спешке он уже надел такую же по цвету куртку, как и его волосы, обмотался шарфом (хоть на улице и было 15 градусов) и, должно быть, все бы было прекрасно и светло, если бы не ботинки. Он обнаружил на них крошечный кусочек земли, смешанной с глиной! И тут же сердце Василия сумасшедше забилось, точно оно пытается выбраться из него наружу. "Почему именно сейчас? Нет, такого не должно было произойти сейчас!" — вскричал в своем сознании Бледнов. Он не понимал, как бороться с этой частичкой грязи: руками нельзя, ведь, по мнению Василия, "руки — единственное, что нельзя марать"; водою — долго и с последствиями, иначе вдруг он подцепит куда больше грязи? телекинезом он не обладал. И пришлось Василию смириться с такой тяжбой судьбы и, безысходно вздохнув, надел эти ботинки. А пока он шёл, окружённый серыми коробками, его такую же крохотную душу больно терзало напоминание о том, что земля с глиной никуда от обуви не ушли. И стал Василий надумывать по дороге что-то новое. То, что отвлекло бы его от своей же обуви. Он пытался представить дальние берега морей, голубые небеса и Вечное солнце, согревающее землю. Однако ничего он представить не мог, а лишь вербализировал свои тучные попытки нафантазировать. Он хотел увидеть радугу и мнимо наговаривал про себя: "Радуга, радуга, радуга, радуга…", затем утопал и терялся в этом слове, а вскоре забывал про него. Сознание Василия было усопшим, устоявшимся. Будто пауки сплели свои злополучные сети и навсегда запретили этим Василию рождать новые мысли и идеи и позволяли ему довольствоваться лишь старым. А старое было всё одно: он всю жизнь мечтал о мире, о вселенском спокойствии, об утопичной жизни, где людям бы не пришлось вести войны, воровать и заниматься иного рода преступлениями. Бледнов словно с самого рождения был соединен с этой идеей, точно они и вышли из одной утробы, где вместе и развивались.
По приходе на работу, Василий точным взглядом уже с порога определил, какой ему предстоит день. А день был все тот же — квадратный, с подтеками, с разводами. Усевшись за своё кабинетное место, Василий сразу же включил радио. Сухими пальцами, потрескавшимися от холода весной, он взял ручку и снова принялся за то же дело, что и вчера, что и позавчера, и неделю назад, и год назад. Иногда к нему в кабинет заходили коллеги, советовались, и Бледнов, со скривившемся от стеснения лицом, боязливым голосом отвечал что-то настолько официально и по-деловому, что казалось, он использовал все свои нервные окончания, чтобы создать такую интонацию и не сбиться с речи. Пока Василий выписывал очередные закорючки на листе, радио вдруг сменило свое настроение: от легкого джаза начались новости. Он насторожился, приготовился. Аппарат спокойно объявлял о том, что где-то кого-то как-то убили, где-то кого-то как-то обокрали. Василий внимал ему, и в его голову поползли зачатки презрения и недоумения. Он уже нервно заерзал на кресле с отвалившейся спинкой. А радио продолжало: вот какие-то физики вновь изобрели новое ядерное оружие, химики — биологическое оружие. И Бледнев тотчас покрылся красной краской, он в одночасье возненавидел науку: обвинял ее во всех бедах человечества, во всех смертях и насилии. Должно быть, если бы Василий встретил на улице какого-то достопочтенного химика, он бы попытался задушить его своими руками. Ему бы это удалось, если бы последние не были слишком короткие. А радио не умолкало: началась политика — войны, разрушения, экономика и всякая другая речь. Василий вскричал от ярости, чем напугал весь офис, стал проклинать всё на свете в смерти и насилии. Но не прошло и минуты, как упал он на свой же стол в полном бессилии.
Дождь отстукивал шестнадцатые в окно, когда Василий склонился над письменным столом, заложив руки на затылке. Он точечно терроризировал стол своим взглядом, словно пытаясь добиться от него ответа. Бледнов ужасно краснел (это был единственный цвет, на который менялось его лицо) от мыслительных вопрошаний самого себя: "Закончится ли все?", "Наступит ли мир по всей земле?", "Будут ли дети наши жить в гармонии и легкости?". И всякий раз, когда он думал над этим, он вербально повторял только "пожалуйста" до тех пор, пока слово вновь не начинало терять смысл. В комнате уже смеркалось. Василий хаотичным взглядом стал обыскивать свой стол и наткнулся на брошюру, которую подцепил где-то на улице. Она гласила о каком-то культурном мероприятии с репродукциями классических картин Средневековья и эпохи Возрождения. "Ну и чушь… Понабирают же всяких малеваний и каракуль, а говорят «Культура, культура». Вот вам ваша культура, которая взрастилась на насилии и страданиях, — подавитесь ею", — злобно думал Василий, однако что-то в нем воспротивилось, — "Ну да черт с этим, будет время, зайду посмотреть на эту ахинею". Василий тяжелым движением встал со стула и, покачиваясь, словно от пьяни, подошел к окну. На улице темно, светят фонари и все так же льет дождь.
Наутро — а то был выходной день — Василий прогуливался по лабиринтам дорог и, будто играя в игру, старался запомнить дорогу назад. В вышине пели птицы, созвучиваясь с шелестом листьев. Солнце находилось в своем пике. Бледнов зашёл в ларёк, чтобы купить себе воды. Стоя в очереди, Василий обдумывал свой день: вот сейчас он купит воды, выйдет, сядет на лавочку и будет смотреть на солнце, пока оно не зайдет за горизонт. Будет мечтать о рае на земле, об ангелах за спинами и о Ком-то там, кто принес бы всем счастье и лёгкость. В таком расположении, он вышел из ларька и чьи-то крики привлекли его взор. Мальчишки дрались, испуская друг на друга похабные ругательства и перебивая их же кулаками. Василий вдруг затрепетал, что-то в нём поднялось прямо до горла. Он с дикой радостью осознал, что он и его идеи вправду кому-то помогут. Он уже воображал себя и полицейским, и врачом, и священником, и мессией. Прыжками добежав до юных хулиганов, он начал свою новую около-ларьковую проповедь: "Дети, взгляните, что вы творите! Разве вы не знали, что причинять боль брату своему — грех и преступление? Разве вы не читали сюжет о том, как апостол Василий предал Иисуса? Ему было очень больно, разве вас это не трогает? Покайтесь! Иначе вас ждут вечные муки в аду: черти будут грызть ваши глотки и вы буде… "
— Старый, что ты тут забыл? Вали обратно по своим делам, ты здесь не нужен, — перебил его один из мальчиков, выставив на него кулак. Бледнову тотчас кинулась в глаза кровь на руке мальчика. Алая, светящаяся на солнце, она переливалась золотом и капала на зелёную траву. Весь маленький мир Василия превратился в эту кровь: в глазах все светилось, а под светом пульсировал ярко-красный увет. В испуге он загипнотизировался и молча созерцал алую жидкость. Она то плескалась, то останавливалась, чтобы набраться сил. Перед глазами Василия мелькали тысячелетия, империи и их упадки.
