Татьяна Владиславовна Богдашкина. родилась в городе Иванове в ноябре 1949 года. Здесь прошли её детство и юность. Окончила Ивановский факультет ВЮЗИ по специальности «правоведение». Более 30 лет жила в ближнем Подмосковье.
Писала стихи с юных лет. Была членом литобъединения «Ладога» г. Лобни Московской области.
Является соавтором двух сборников: «Чайки над Лобней» и сборника стихов о Лобне.
Печаталась в ивановском областном журнале «Наша Родина — Иваново-Вознесенск», в газетах «Лобня», «Рабочий край», в Ивановской областной газете, в ивановской православной газете «Слово утешения».
Заскрипел трамвай на повороте,
Значит скоро: улица и дом.
Милые, родные, как живёте
В тихом месте, в домике своём?
Здесь всё так же и не так немножко
Оттого, что долго не была.
Застилает солнышко дорожку,
И у дома вишня расцвела.
Торопливый папин шаг с крылечка,
Стук калитки, возглас, а потом
Вмиг такая чудная улыбка
На лице распустится родном.
Всё как прежде: в кухне ложки-плошки,
У порога новый половичок,
Лезет под ноги всё тот же Прошка,
Тесный коридорчик, дверь, крючок…
Тихо так. Ни шума здесь, ни гама.
Наша пристань. Добрый Отчий дом.
И навстречу мне выходит мама,
Оставляя слёзы на потом.
Я опять беру её за плечи,
Прижимаюсь к бархатной щеке,
И тепло её все беды лечит,
И моя рука в её руке.
Пахнет в доме нашем пирогами…
Будто в песне. Об одном молю —
Чтобы песня эта не кончалась.
Вечным светом грела жизнь мою.
Будем жить от встречи и до встречи,
Потому что просто — надо жить,
Чтобы стариков обнять за плечи,
Чтобы прошептать родным: «Ещё не вечер» —
И мгновеньем этим дорожить.
1997 г.
Первый снег! И лучшей темы
Не найти мне днём с огнём.
Снег. А в вазе хризантемы
Пахнут поздним ноябрём.
Их изящество стараньем
В прозу жизни не вписать.
Кто подверг вас испытаньям
И сломал, чтоб мне отдать?
Тяжело на тонкой ножке
Прежде взятый тон держать.
Вот — стоите на окошке.
Сломлены. Чтоб поражать!
Ветер гнал позёмку,
В окна бил упруго —
В Суздальском ополье
Погуляла вьюга.
На прощанье белой
Помахала лапкой
И умчалась к лесу
Канителью зябкой.
Грелся кот на печке,
Кошке снились мыши.
Длинным белым шлейфом
Снег вздымался с крыши.
И кололи звёзды
Лица у прохожих,
И сулили летом
Много дней погожих.
С неба на сугробы
Серебро кидали,
И в сиянье снежном
Голубели дали.
Плавными волнами
Снег улёгся в поле.
Погуляла вьюга,
Порезвилась вволю.
Растёт наш город и живёт немало,
Исхожен нами вдоль и поперек.
Был неприметен, современным стал он.
А как возник тут, многим невдомёк.
Из нескольких посёлков, деревень,
Объединённых под одною крышей, —
Мы вспоминаем их, ведь, что ни день,
О них читаем, говорим и пишем.
Ну кто не знает нашего Киова
И как красив над озером рассвет.
Раз побываешь и потянет снова,
А ведь древнее в Лобне места нет.
Селу Киово много — пять веков!
Бояре, графы им, князья владели,
И был подъёма век и век оков,
И мор, и глад, но корни уцелели.
Давалось всё упорством и трудом.
Хозяин наезжал с богатой свитой,
Хоромы были тут: и двор, и дом,
И храм воздвиг боярин сановитый…
Ну а вокруг: болота да леса,
Деревня Горки, Нестерина пустошь.
Уходит к Волге Рогачёвский тракт —
Теперь шоссе у легендарной пушки.
Дорога бойкая, да редки села.
Всё больше пустоши, заросшие бурьяном,
Таким же местом невесёлым
Была известная нам всем Поляна.
Поляна — пустоши Венец,
И век у пустоши был долог…
Но землю приобрёл купец,
Настроил здесь для ткачества светёлок.
И застучали по светёлкам станы,
В ткань бесконечно превращая нить.
Вот такова история Поляны…
Потом ей в городе текстильным центром быть.
А знаете, где в Лобне монастырь
Был женский? Правильно, в Катюшках.
Здесь прежде тоже был пустырь,
Потом деревня в тридцати избушках.
Как буйно цвёл здесь монастырский сад!
В обители провидца Серафима
Открыли школу для босых ребят.
Но скорби наши не проходят мимо…
Разрушили. Из брёвен возвели в двадцатых чайную,
Что храмы до небес!
Фундамент нужен был, и неслучайно
Его нашли, чтоб строить МТС.
А наше Букино? Уютный уголок!
Здесь как бы города сердечко.
Теперь тут летный городок,
А раньше извивалась речка
Среди болот. Шумел лесок.
Теперь высотные дома здесь рвутся ввысь без меры,
А раньше здесь, в глухом лесу,
Селились староверы.
Растёт наш город и живёт немало,
Исхожен нами вдоль и поперёк.
Был неприметен, современным стал он.
А как он имя получил своё?
По Лобне — маленькой речушке,
Что протекала сотни лет
(Остался от неё и ныне след)
Среди болот, в лесах да деревушках.
2000 г.
Ты так долго не шёл, мой сыночек.
Был ноябрь, и так слякотно было.
На талоны — продуктов кулёчек,
И про радости я позабыла…
Был ноябрь. Нездоровье, невзгоды.
Шёл то снег, то дождём моросило.
Разгулялась вовсю непогода.
Знать бы, где моё чадо носило?
Замираю, открыл кто-то дверь…
Свет и трепет слюды в коридоре.
Наконец-то, родной мой, поверь,
«Перестала и ждать, моё горе!
Разбираю приметы и сны.
Ой, а что это ты мне принёс?»
Руки сына, как лапы у гуся красны,
Держат пять огонёчков из роз…
1996 г.
Жадно воздух глотаю из форточки,
Вот и март. Как он скоро пришёл!
Расставляет капель свои точки:
«хо-ро-шо, хо-ро-шо, хо-ро-шо!»
А на самом припеке,
У лужицы чистой,
Мне советуют — жить!
Воробьи-оптимисты.
1996 г.
А чаепитье продолжалось…
Сама собой строка рождалась,
И шёл парок из чашки тонок,
А за стеной не спал ребёнок.
Сама людским теплом согрета,
Тьма не дарила людям света.
Ночь мысли имена носила…
И были в ней — покой и сила.
Жизнь в снах несмело отражалась,
И за строкой строка рождалась,
И за стеной уснул ребёнок,
И шёл парок из чашки тонок…
Замерцала звезда голубым
На агатовом небе.
В полночь грянул мороз,
И лохматою веткой
Застыл на стекле.
Обморозил петух себе
Красную бороду, гребень
И забыл кукарекнуть с утра,
Промечтав о тепле.
Громыхнула калитка,
И кто-то невидимый смело
Прошагал, заскрипев на ступенях крыльца.
А на улице тихо сияло всё
Розово-белым…
И «незримый» уже наступил,
Не открыв нам лица.
Январь 2005 г.
Тёмная комната.
На ёлке — блёстки.
В приглушённом радио
Песни отголоски…
Белая печка. Тепло.
Тают льдинки на стёклах,
С окна потекло.
Маме и Лене
Вы идёте вдвоём по знакомой дорожке.
Зимний вечер. Уют светит в каждом окошке.
Под ногами хрустит, будто сахар, снежок.
Лает где-то вдали чей-то, пёсик — дружок.
Вы бредёте, неспешно идёт разговор,
И луна вслед за вами ведёт свой дозор.
Ничего нет приятнее этой прогулки.
Снег, родные до слёз огоньки, переулки.
1998 г.
Выдалось лето сырое, дождливое,
Мокнут заборы, кусты и дорожки.
Выглянет солнце, как девка стыдливая,
И заиграет в промытых окошках.
Знать, продолжается нить злоключений:
Лето на миг, только было и сплыло.
Как написать о тебе в заключение:
Кончилось ты или не наступило?
Когда и как мы выбрали друг друга,
Теперь нельзя нам с точностью сказать.
Ты у меня одна — моя подруга.
Как связь разъединить иль разорвать.
Она как пуповина — тут живое,
И годы как связующая нить.
Мы были двое. Будем тоже двое
Хранить друг друга, помнить и любить.
2000 г.
Дуло в окна, и дышалось свежестью.
Жалобно мяукали котята.
Встала на колени — всё заснежено!
И стояла так в постели смятой.
Как светло. И в комнате по-новому.
Прячу плечи в кос разбитых прядки.
Первый снег, как скатертью в столовой,
Мир накрыл, заботясь о порядке.
Рассвет так мрачен, но пора вставать.
Опять дождём сменилось бабье лето.
Земля ещё не хочет остывать,
Хранит тепло под самым сердцем где-то.
Теперь туманов белых полоса,
Как лёгким шарфом, землю опояшет.
Но радуют меня твои глаза,
В которых лучик спрятался и пляшет.
А сегодня ещё холодней, чем вчера.
Ветер тонкие ивы у дома сгибает,
То распустит их ветви, как бал веера,
То, как пальчики, вместе листочки сжимает.
И желтеют они, но пока что не смеют слетать,
Ивы кроной прикрыли их, будто в причёске седины.
Утаили несмело белесую прядь,
Чтоб потом свои кудри на землю, пожертвуя, скинуть.
Сад мой заброшенный, старый, заросший,
Карканьем ворона утром разбуженный.
То припорошенный, то промокший,
Сбросивший листья в серые лужи.
Сад мой заброшенный, друг мой хороший,
То увядаешь ты, то просыпаешься.
Вечером майским с грустью непрошенной
Нежными ветками неба касаешься.
Я сплю и вижу — старенький погост,
Храм, дом моей прабабки Василисы,
Надгробный памятник как раз в мой рост.
Кресты над храмом в небо вознеслися.
Мне часто снится этот странный сон.
Как жутко было серый камень трогать…
В ушах — печальный колокольный звон.
В глазах — закат и к кладбищу дорога.
1997 г.
Я не могла писать от боли.
Мы все живём. Уже без Оли…
Я не писала о тебе ни разу…
Прости. Живём вот, радуясь, греша.
Ты девочкой голубоглазою, от нас спеша,
Покинув мир, ушла.
Накрылася фатою подвенечной,
По-ангельски сияя добротой,
Ушла в ту жизнь, что стала бесконечной
Для девочки голубоглазой той…
Мама, мне приснилось,
что я превратилась в бабочку…
Слова, сказанные Олей незадолго до кончины
На тёплых досках старого сарая,
На сером выделяясь, будто брошка,
Застыла бабочка, а я-то знаю:
Моя сестрёнка это — наша Глёшка.
Она узнать хотела, как тут, дома,
Не надо ли кого-нибудь утешить.
Ей дорого здесь всё и всё знакомо
И снова хочется помочь нам, грешным.
И нежным взмахом крылышек в узорах
Погладить воздух тот, которым дышим.
«Я прилетела, встретимся нескоро».
А мы тебя и слышим, и не слышим…
На лугу, как маки, птицы.
Жар, жар, жар…
Где-то мчится колесница,
Сизым облаком клубится
Над землей пожар.
В храме — свечи, быстры речи,
Близкий путь — далёк.
В жаркой печке тихо тлеет
Жизни уголёк.
Посадила цветы своим милым родителям
И спросила тихонько: «Посмотреть не хотите ли?»
Однажды поутру вы выйдете во двор
И не узнаете родного огорода!
Цветы распустятся и сложатся в узор,
И пчёлы соберут нектар для мёда,
И будет так блаженно на душе,
А аромат цветов и терпок, и так тонок —
Как запах из старинного саше,
Которое, смеясь, растряс ребёнок…
1997 г.
Закружились у ёлки
Оли, Тани, Марины.
Принимайте подарки:
Шоколад, мандарины,
Не петарды — хлопушки
И снегурки из ваты.
Как давно это было…
Но ведь было когда-то.
2000 г.
* * *
Осыпаются ёлки, пережив новоселье.
В праздник отдана дань гаму, шуму, веселью.
Манят кресло и плед и уют книжной полки,
Начинается год — осыпаются ёлки.
Как змейка речка. Заросли бамбука.
Стоят, не шелохнувшись, камыши.
Луна повисла. И кругом ни звука.
Покой и сон встревоженной души.
Тёте Кате Овсянниковой
Как будто из другого времени:
Калитка в зарослях сиреневых
И ты с косою длинною
На улице старинной.
С глазами-поволокой
Из юности далёкой.
Флоксы, август.
Дворик пуст.
Солнца не хватает.
Затенило старый куст.
Блики в листьях тают.
2003 г.
* * *
Удача только что была —
И вот уж нет её в помине.
Глас вопиющего в пустыне —
Вопрос твой про мои дела.
До срока снят незрелый плод,
Свели овечку на закланье —
Тяжёлое воспоминанье.
Я всё закончила. И вот…
Опять ты про мои дела,
Я ни ответа ни привета,
Живу, как ждут прихода лета.
Но не готова ждать пока…
* * *
Не пой о замёрзшем в степи ямщике —
Тепло, чаепитье, варенье…
И с нежностью я прижимаю к щеке
Упругие кисти сирени.
Вдыхаю всей грудью — умру, ну и пусть!
Щекой ощущаю прохладу,
Всё сердце вместило — и радость, и грусть.
Май. Вечер. Задумчивость сада.
1997 г.
Вот и белые мухи, суетясь, за окном замелькали,
Обещая нам зиму в ближайшие двадцать минут.
Всё прикрыв чистым снегом — и землю, и наши печали, —
Заставляют по-новому в чьи-то глаза заглянуть.
Снег идёт и идёт, заслоняя сплошной пеленою
Неприглядность кустов и деревьев сырых наготу.
Снег идёт и идёт, и вселяет нам в сердце с тобою,
Как голубку, надежду на лучшее в новом году.
Мы затеплим лампаду, молитвою душу согреем,
Сбережём всё хорошее, спрячем, как жемчуг, в тайник.
Что имеем — храним, потеряв, заменить не сумеем,
Радуй, трепетный лучик надежды один на двоих.
2003 г.
Вот я и снова приехала, милый мой город.
Ты мне ещё больше нравишься в снежную хмарь.
В инее город мой. Ты так же стар, как и молод.
Как же тебя разукрасил суровый январь!
Дай наглядеться на всё, я, боюсь, не успею.
Снова закружит и нас разведёт суета.
Милый мой город, дай сердцем тебя обогрею.
Тот и не тот ты… а я, как и прежде, всё та.
1999 г.
Нет, тут в стилях помпезности ты не ищи.
Здесь селились простые и скромные люди,
Где хлебали по пятницам постные щи
И кусками кисель подавали на блюде.
Каждый дом на хозяина чем-то похож:
Основателен, строг и глядит не уныло.
Здесь ценить приучали и книгу, и грош,
А теперь это кануло в Лету и сплыло.
Стало прошлым. Забыты людьми навсегда
Те обычаи, нравы — пишу не в осуду.
Где же нам оценить, что ценили тогда,
Поменялись давно наши ценности всюду.
1999 г.
Я родом отсюда, где фабрик гудки на смену будили,
Где по булыжнику — каблуки, а над толпою
Призывы и алое древко плыли.
Я родом отсюда, где особняки купцов, кафтаны, пролётки,
Казёнки на каждом шагу, крикливые тётки.
Колоколов непрерывный звон на Престольный,
Герани раскрытых окон — провинция…
Куда тебе до Первопрестольной.
Но я люблю тебя, город мой, старый и современный,
Такой изменившийся, но родной и такой неизменный.
2002 г.
Первый, весенний, на листьях настоянный,
Вымочил всех. Пробежался дорожками.
Нас прикоснуться к себе удостоил.
Вымыл берёзке кудряшки с серёжками.
Шумно прошёл, окропив деловито
Почки, бутончики, зёрнышко спящее —
Всё, что от глаз наших временно скрыто…
Наше прошедшее и настоящее.
2005 г.
В комнатах пахнет черёмухой,
Пряный дурман хмелит.
Лёгкое пенное облако
Над хрусталём парит.
Белое, свежее, чистое,
Всё в кружевных завитках,
Так невесомо пушистое,
Кто ни войдёт, всё — «Ах».
2005 г.
Я люблю на Восьмое — простые мимозы.
Те, что свежестью нам о весне возвещают.
Подари к дню венчанья мне белые розы,
Пусть, как Светлое Таинство, чистотою сияют.
Майский солнечный день — и черёмух букет.
Хризантем поздних шапки — на мой день рождения.
Не поэт, из цветов мне сложи свой сонет,
Как окрепшей любви твоей нежной творение.
2005 г.
Детки где-то в гнезде,
Но чирикает мать,
Сад пронзив, чуть на крик не срывается.
Знать, почуяв беду,
Неминучую ту,
Что всегда, не спросясь, вдруг врывается,
Заслонила свой дом,
Вызов бросив врагу,
Даже в страхе свой пост не покинув.
Защищает совсем
Желторотых птенцов
Изо всех своих сил воробьиных.
2004 г.
Разморенность. Жара. Раскалённый песок.
Брызги, визг и речная прохлада.
Пляж народом кишит. Продают воду, сок.
Чуть подальше — цветы, всё для сада.
Ничего не хочу. Ни о чём не грущу.
А дела… Нет, о деле не надо!
Вспомни — мама, огород
Грядки дышат паром.
Летних дней неспешный ход
В памяти недаром.
Просто на душе — темно,
А в июле — солнце.
Светлый лучик заглянул,
Не спросясь, в оконце.
Всё, что надо, осветил,
Веселясь, наладил.
И, сомненья разрешив,
По щеке погладил.
Это моя мамочка.
Всё у ней в порядке:
В окнах занавесочки,
Огурцы на грядке.
Улыбнулась весело
Внуку, зятю, дочке,
Будто и не бабушка —
Солнышко в платочке.
2003 г.
Старый дом вместил в себя их мир —
Чай на завтрак, книги, телевизор.
И, как фейерверк, сюрприз, кумир,
Внук на праздник в гости свежим бризом!
Пусть метель на дворе, занесло усадьбу,
А у нас торжество — золотая свадьба!
И тепло, и уют, и цветы, и свечи,
И невеста жениха обняла за плечи.
А жених ей шепнул ласковое слово,
И невеста зарыдать за столом готова.
Раскраснелась кумачом, занялась, как зорька.
Что за слёзы ни о чём? Горько! Горько!
Пусть метель на дворе, занесло усадьбу,
А у нас торжество — золотая свадьба!
И тепло, и уют, и цветы, и свечи,
И невеста жениха обняла за плечи…
1999 г.
Через порог — и ты во власти тепла и пирогов.
Какие страсти? Куда девались?
Здесь только свет, и тени нет,
Ненужных фраз, фальшивых слов.
Наружу то, что в сердце, хоть о ком.
А в горле ком — так это оттого,
Что здесь я не живу, но тут мой дом.
Снова май, и теперь
Как бы не опоздать,
Что весною живу,
Срочно весточку выслать.
Искупаться в сирени
И счастье глотать,
Лепестков обрывая
Нечётные числа!
И гулять по дорожкам
Средь вишен-невест,
В одуванчиках пчёлок
Жужжание слушать.
А кругом — благодать!
И теплынь, и окрест
Всё поёт и порхает
И радует душу!
Как вёрсты, пролетели вёсны,
И как их удержать хотя б за краешек?
Ты помнишь, как тебя все называли
И ласково и просто — Манюшка.
И как ладони согревал ломоть ржаного хлебушка,
И как души в тебе не чаял старый дедушка.
Отсчитывают время на стене простые ходики.
Неслышно, будто за стеной, проходят годики.
Ты прячешь ясный взор на косу русую.
Не Манюшкой тебя зовут уже — Марусею.
И шепчут о тебе: «Как хороша, и работящая, и добрая душа».
Уж сенокос, и плечи обжигает солнышко,
И крынка с молоком в натруженных руках,
И тянет всю её испить до донышка,
Как жизнь, что выпита до дна вся по глоточку,
Но мы с тобой, и не спеши поставить точку.
Воспоминанья будут пусть добром навеяны.
Желаем счастия тебе, Мария Тимофеевна.
2001 г.
Я знаю, давно это было…
О чём вспоминаю тайком?
Ты помнишь, как мы обнимали
Берёзы в лесу деповском?
Готовимся спать для проформы,
Чтоб сын не поднялся и в рёв,
А сами сбежим на платформу
Послушать весной соловьёв.
Жизнь нас, как и всех, торопила.
То радовал мир, то пугал.
Ты помнишь тропу, по которой
Наш сын, будто взрослый, шагал?
Не врут зеркала — постарели,
Уж внуков пора баловать,
Да вот соловьиные трели
Уводят нас в юность опять.
Я знаю, давно это было…
О чём вспоминаю тайком?
Ты помнишь, как мы обнимали
Берёзы в лесу деповском?
1999 г.
Он сотни лет здесь был — еловый и угрюмый.
И, будто мысли захватив в полон,
Стоял стеной, навечно с мрачной думой,
Дремучий лес с названьем — Завилон.
В могучих елях тут стонала вьюга,
Стволы скрипели, падал в снег сушняк.
Здесь лось бродил, искал себе подругу,
И по лесу кружил и путал след беляк.
А по ночам здесь дико волки выли,
И ждал мужик на двор к себе беду.
О Завилоне бытовали были —
Войдёте в лес и будто путь забыли.
Тропа, виляя, манит: «Заведу».
* * *
Ветры, снежные метели вихрем по полю летели,
Зябкой снежной канителью мчались стуже на поклон.
Не заметили, однако, что с сосулек стало капать,
Кто-то вытащил из шкапа чью-то шубу на балкон…
В шумный город прилетели, заметались, засвистели,
А снега уже осели, взятые весной в полон…
2004 г.
Растение, цветущее в зимний период
Цветы люблю, винюсь, не все подряд.
Как эухариса навязчив аромат…
Но как изящен он в изгибе линий.
О, королева амазонских лилий!
Твой лепесток, как парусника кливер.
Твой лист — перо, венчающее кивер.
Глаза прикрою — океанский бриз,
А с ним восточных пряностей услада.
Окно разрисовал мороз, в снегу карниз,
А у меня эссе из мини-сада.
Там растут олеандры,
И морем весь воздух пропах —
Это маленький остров
Из камня в скалистых горах.
Карнавалы, петарды,
Столетья на древних гербах,
И апостола грот,
И кресты на мальтийских плащах
2003 г.
Незабудка моя, незабудка,
Если вместе, то час как минутка,
Потерял я с тобой свой рассудок:
Нет цветов без моих незабудок.
Будто в мае, всё время с тобою
Незабудок дышу глубиною.
Венчик утром росой окропило,
Нас с тобой само небо скрепило.
Отнимай у меня мой рассудок,
Искупаюсь в волне незабудок.
Спит родная моя, а я в шутку
В светлый локон вплету незабудку.
Тихим светом сияй, моя нежность,
Наша встреча с тобой — неизбежность
Положи мне в ладонь свою руку —
Так и будем идти сквозь разлуку.
Незабудка моя, незабудка,
Если вместе, то час как минутка.
Потерял я с тобой свой рассудок:
Нет цветов без моих незабудок.
2006 г.
Внуку Николеньке
Наш мальчик маленький, ты как земное чудо!
Дождинка с облачка, и ты оттуда.
Создание хрупкое, с такою нежной кожею,
Подарок дорогой, посланье Божие.
Ни на кого пока что не похож,
Но как ты мил для нас и как пригож.
Ловлю знакомое в разрезе глаз,
И кажется, ты знаешь больше нас.
2007 г.
Мы подъезжаем, вот он, милый Плёс,
Как жалко, что опять я ненадолго.
Какой подарок случай преподнёс —
Его и ширь речную, нашу Волгу.
Я не могу без них, ну как тут быть?
Хоть на чуть-чуть вдохнуть речную свежесть,
И обо всём на свете позабыть,
И пуд проблем принять как неизбежность.
Как хорошо кругом — вода, песок…
И тишины никто нам не нарушит.
В воде мальков резвится поясок,
И плеск волны покоит наши души.
Мой милый Плёс, куда ни кинешь взор,
Везде найдёшь красивое местечко.
Тут привлекает изб резной узор,
Там под мостом впадает в Волгу речка.
Как гор твоих красива крутизна,
И манит вглубь булыжная дорога.
Кого-то вдаль уносит новизна,
А мне и Плёс опять расскажет много.
Я посижу на стареньком крыльце —
Здесь дом художника, а вот ручей, ложбинка.
Как пляшет солнца лучик на лице,
А с горки вниз спускается тропинка.
Всё это в Плёсе видел Левитан —
Реки разлив, булыжные дороги.
На берегу девичий лёгкий стан,
И лошадёнка тащит в гору дроги.
И над покоем вечным тишину,
Храм тот, что назван «Тихая обитель»,
И Волги ширь, и неба вышину,
Посмотрите — и будто ввысь взлетите!
Нам запах рыбы ветерок принёс,
Волны прибрежной шорох осторожный.
Не полюбить тебя нельзя, мой Плёс,
Ну просто сделать это невозможно!
На пристани всегда полно народу,
Сейчас красавец-теплоход причалит…
Пёс прямо из реки лакает воду.
Торговцы рыбой встали в ряд — гостей встречают.
Малыш смеётся. Как глаза его лучисты,
Вот ручки распахнул, вперед бежит!
По трапу вниз спускаются туристы,
Сейчас их тоже Плёс заворожит…
2002 г.
Полячка — устаревшее
Словарь Ожегова
Полячка — гордячка с букетиком роз…
Кто эти цветы к вам на праздник принёс?
Смущаясь, душистый букетик вручил
И лишь реверанс от тебя получил.
Направо, налево — одни реверансы,
Поэт преподносит готовые стансы
И, пальчиков розовых нежность вкусив,
Стоит, опираясь о клавесин.
Полячка — гордячка с букетиком роз…
Свечей жарок пыл, серебрится поднос,
Изящно выводит мотив клавесин,
И тает во рту золотой апельсин.
2005 г.
Метёт, метёт… И западает в душу
Тот холодок, что ты с собой принёс.
Я миража виденье не нарушу,
Не соберу в пригоршню бисер слёз.
Лети вперёд, как белая лошадка,
Метелица, развеяв шлейфом гриву.
В сиянии миражей взыграет сладко
Тот светлый миг, который был счастливым.
Как ты добра, метель, моя подружка,
Что усыпляешь нас порой так кстати.
И ни при чём здесь теплота подушки,
Ночной уют нетронутой кровати —
Январь вручил ключей прозрачных связку
Зимы, покоя. Сказок снежный ком.
Живу досель в объятьях нежной ласки
Суровой леди за моим окном.
2006 г.
Турниры, псовая охота, тени, свет.
В старинном замке исполняют менуэт.
Как плавно кавалеры водят дам.
Одна из них мила, умна не по годам.
Что ждёт её: богатство, знатных пир?
Её влекут охота и турниры.
Ей по сердцу словесные дуэли,
Когда, играя, достигают цели,
Когда на всё про всё готов ответ.
В старинном замке исполняют менуэт.
Улыбку прячет королевский фат:
Здесь ближе к полночи устроят маскарад,
Когда не различим лицом, и даже стать
Тебя гостям мешает распознать.
Кто этот юноша, в ком страсти пыл
Взгляд кроткой девы в сердце заронил?
Свет факела уводит его в тень.
Что принесёт нам завтра новый день?
Зачем преследует гость юную девицу?
А впрочем, та готова покориться.
Её пленила чувства новизна.
А может быть, богатая казна
Вскружила голову без всяческих затей
В среде факиров, карликов и фей.
На юноше богатый плащ, и дерзок взгляд,
Манеры, стать ей много говорят.
За маскою скрывается лицо,
Ну кто же он? Узнай в конце концов!
А кто та ветряница, юная девица,
Которая готова покориться?
Зал двух влюблённых встречи долго ждал.
Никто загадки их не разгадал…
В старинном замке ряженных затеи,
На стенах скрещены рапиры, пляшут тени.
Берёзок трепетно коснулся и вмиг затих
Осенний вечер. Листьев шорох у ног твоих.
Неужто утром журавлиный услышу клик?
Но прячет осень за туманы свой скорбный лик.
И вот, смирившись, по-вдовьи строгий накинув плат,
Без сожаленья простилась с нами, как год назад.
Шептались сосны, кивали клёны и плакал лес,
И свет струился из звёзд зелёных с нагих небес.
2007 г.
Я пытаюсь представить, как юный Есенин,
Затерявшись, бродил под зелёною сенью…
Целовал у берёз белоствольные ножки,
Осыпали его нежным звоном серёжки.
И в дыму голубом расцветала земля…
Шелестели листвой у дорог тополя,
Под гармошку-тальянку кипел русский пляс,
И с икон в каждом доме смотрел кроткий Спас.
И резные окошки улыбались заре.
И дремал рыжий пёс у себя в конуре.
И теснились в метель воробьи на карнизах,
И стояли леса, будто в праздничных ризах.
И над всем — свод небес, как озёрная грусть.
И всё названо это так сказочно — «Русь».
2005 г.
Родителям своим посвящаю
Поседели с тобой. Мы с тобою совсем поседели.
Стали оба похожи на белых, как снег, голубков.
Отшумели над нами ветра и черёмух метели,
И пролил тихий свет нам на головы Бог Саваоф…
Эта радость коснулась нас крылышком, будто случайно,
И венцы нам на голову батюшка наш возложил,
Осенил нас три раза, и слышим мы возглас: «Венчай их…»
А за окнами снег, будто яблони цвет закружил.
Вот и стали с тобою мы мужем с женой перед Богом,
Хоть полвека прошли и в супружестве жизни зенит.
Заметает метель в феврале и порог, и дорогу,
Но опять о весне ранним утром синичка звенит.
Поседели с тобой. Мы с тобою совсем поседели.
Стали оба похожи на белых, как снег, голубков.
Отшумели над нами ветра и черёмух метели,
И пролил тихий свет нам на головы Бог Саваоф…
2005 г.
Всё будто не про нас. Чужая повесть…
Зачем вперёд незрячими идём?
Где счёт большому — состраданье, совесть
Определяют наше бытие.
Доход, нужда — всё то не тлена ль тени?
Слепым ль узреть безмолвное сиянье…
Но как же трудно, павши на колени,
Нести в толпе к распятью покаянье.
2001 г.
Икона старая, темна и без оклада.
Её я раньше не видала.
Но озаряет Светлый Лик лампада,
Чуть различимо одеянье алое.
И хочется упасть в смиреньи ниц,
Ведь путь сюда мне был предписан Богом.
Я долго шла к заветному порогу,
Едва постигнув смысл Святых страниц.
«Свете Тихий, Святые славы…»,
Не всегда мы бываем правы.
Просвети нас, всехвальный Боже,
Ты всех ближе и всех дороже.
Укажи нам, слепым, дорогу —
Путь нелегкий, но близкий к Богу.
Всё нам вечно не так — неудобица,
Будто жизнью мы взяты в полон.
Но спокойно глядит Богородица,
С просветлевших взирая икон.
Землю грешную видит — и молится.
Душу каждого хочет спасти.
Помолись обо мне, Богородица,
Веру истинну дай обрести.
Красоту Господню
Зреть хочу все дни.
Встану, помолюся:
«Господи, прости».
Воззову всем сердцем:
«Святый Боже мой,
Помоги душевный
Обрести покой!
Награди смиреньем,
Даруй благодать,
Чтобы не посмела
В суете роптать.
Чтобы сил хватило
Радоваться жить.
И тебя, Всещедрый,
Славить и любить».
2003 г.
То тесен, то страшен, то радостен мир.
И, как человек в нём, я слаб, грешен, сир.
Но в нём — моя жизнь, где не властна судьба.
Ведь я, как и все мы, Господня раба.
И что претерпеть — это всё для меня
Послал мне Всевышний, скорбя и любя.
И маленьких радостей свет — тоже мой.
Дано так прожить, путь у каждого свой.
2005 г.
Ночь замерла в каком-то ожидании…
И вдруг сквозь радостью пронзённый благовест:
«Христос Воскрес!» — «Воистину воскрес!»
И славим мы Принявшего за нас страданье
И возлюбившего Свой Крест.
Весь день ликует благовест.
«Нет смерти» — нам вестят окрест,
Раз на земле Христос воскрес!
2002 г.
Село солнце. Но блики с окон
Задержались на дверцах буфета.
Ты отходишь ко сну и раздета.
И лампада горит у икон.
Летний вечер, помедли чуть-чуть,
Будь молитва тиха и легка.
Будь коротким и верным их путь,
Светлым разум и твёрдой рука.
Что важнее для младенца
Таинства Крещения!
Шепчут ангелы на ушко:
«С новым днём рождения!»
И теперь в его сердечке
Божья благодать.
И ему святое имя
Можно в вечность дать.
Вашим сыну или дочке
Со Христом отныне быть.
Будет Ангел белокрылый
Каждый миг вам их хранить.
Нет веселее и серьёзней роли
Быть при младенце кумом и кумой.
Вы разминулись в жизненной юдоли,
Став у купели братом и сестрой.
Лет через двести
Здесь не будет ничего,
Что видит нынче наше око,
Но будет всё равно стоять, даст Бог,
Как прежде, храм Ильи Пророка.
И будет всё равно гореть
В окне алтарная лампада,
И снег в безмолвии ночном
На мир усталый тихо падать.
И кто-то, мимо проходя,
Положит крестное знаменье
И скажет, Господа моля:
«Дай мне прозренья и терпенья».
Сколько соблазнов,
Сколько пороков…
Мир посылает
Всё новых «пророков».
Как же остаться
Верными Богу,
Как же найти к Нему
Грешным дорогу?
Не расплескать веру,
Не потерять,
Всё, что дано нам,
Безропотно взять.
Бога в себе, наконец обрести,
Крест свой принять и c терпеньем нести.
…И острова будут уповать на Бога
Ис., 42,4
В солнце тает утро раннее.
Звон и тихое сияние.
Как проспать такое раньше
Я могла!
В них, как вечное звучание,
Душ смиренных покаяние —
В тихой пустыни молчания
Колокола.
Разбудили всё уснувшее,
Всё на время затонувшее,
Будто в памяти безбрежной
Острова.
Жаркой свечки колыхание,
Веры робкое дыхание,
Нет у сердца слов, и в сердце
Все слова.
Боже, зрим твои страдания.
Во грехе нашем признание —
Ниц, упавшая в поклоне,
Голова.
Благодатно утро раннее
Звон и тихое сияние.
Как проспать такое раньше
Я могла!
Как наяву, нам весь бой представляется,
Рвутся снаряды всё ближе и ближе.
Грохот, команды. Огонь подчиняется,
Вражеский танк ярым пламенем лижет.
Воздух горяч и свинцом наливается,
Смерть всех подряд, как косою, косила.
Ныне цветов лепестки распускаются
Там, где настигла бойцов вражья сила.
Враг отступает, и бой завершается…
Кто вы, солдаты, так мало пожившие?
Нам рассказать о себе не решаются
Головы с честью на землю сложившие.
Дней тех сражения сердца касаются,
В памяти нашей внезапно возникшие.
Строчкой имён с обелиском срастаются,
Ныне живущие, прежде погибшие.
Подвиги павших в годы военные
Не потускнеют, их жизнь повторяет.
Ваших имён позолота священная
Светлым сиянием мир озаряет.
2005 г.
Мамочке своей посвящаю
Слепило солнце ярким блеском,
В его лучах сверкал ручей.
Была война, но гибла стужа,
Бежали девочки по лужам
Учиться на зубных врачей.
На фотографии родные лица.
Красивы, молоды, как не влюбиться?
Причёски модные, чтоб сверху валиком,
А на ногах у всех — чулки и валенки.
Зубопротезная амбулатория…
У каждой девушки своя история.
Вмешалась в юность их пора военная.
Какая жизнь была? Обыкновенная.
Они работали, учились,
Влюблялись, ссорились, мирились.
На танцы в «Хлопчик» или «Драм»,
Что жизнь без радостей и драм?
Чем отличались от сегодняшних девчонок?
Да тем, что ждали дома похоронок
И слушали сирены по ночам,
Да хлеб на карточки, по триста грамм.
И было в жизни их ну всё как есть,
Но было нечего надеть и было нечего поесть…
В их школе — госпиталь, а были классы.
Они копали рвы, окопы рыли.
Бойцам глаза и уши из пластмассы
Их тоненькие пальчики лепили.
На фотографии родные лица.
Красивы, молоды, как не влюбиться?
Вмешалась в юность их пора военная,
Какая жизнь была? Обыкновенная…
Моим родителям
Чуть колыхнулся платья нежный шёлк,
Мелькнули туфли на высоких каблуках,
Ещё мгновенье, и оркестр замолк бы —
Так в быстром танце ты была легка.
А он в матросских клёшах так высок,
Так статен, виртуозен и силён…
Неужто танец тот имел свой срок?
Да полноте, закончился ли он…
В промокших валенках, по вешним лужам
И под свинцом трассирующих пуль
Прошёл войну, держа в руках натруженных
То пистолет, то заступы, то руль.
И вот Калужской области околицы
И от Маруси ясных глаз ответ.
Как сердце ни покой — не успокоится,
«Держи, дарю трофей — велосипед».
Так сотни жизней строились,
И вы одной из них достойное начало.
Как много зим и много-много лет
Вас с ним встречало и не разлучало…
Он был очень скромен и стеснителен до болезненности. На фронт ушёл девятнадцатилетним. Их учили где-то в Свердловской области, потом перебросили на передовую.
Совсем ещё мальчику пришлось командовать отделением взрослых мужей, разных по национальности и по складу характера, в этом страшном пекле, где ночь, утро, и день — всё перемешалось, где кругом горело, разрывалось и ухало, кричало от боли и погибало…
Худенький, в солдатской каске с перепачканным копотью и окопной грязью напряжённым лицом, на котором отразилось всё сосредоточение физических и духовных сил, когда забыты страх, боль, всякое неудобство, тоска по дому, по чистому белью — по всему тому, что приходится защищать во всём этом аду, когда уже не чувствуешь своего тела, и движет тобой один порыв, в котором есть уже что-то неземное, поднимающее тебя какой-то неведомой силой над этой истерзанной, измученной, исстрадавшейся матерью-Родиной…
Так и вижу его, именно таким. Так и представляю… Он не был красив, судя по фотографии. Совсем ещё мальчик. По-юношески длинная и тонкая шея, чуть вздёрнутый нос бульбочкой, удлинённый подбородок. Да, подбородок некрасивый, кажущийся слишком длинным на худом лице.
Его ранило осколком от снаряда. Ему оторвало всю нижнюю челюсть. Отбросило в грязь, окровавленного, и уже жалкого, и маленького в своей беззащитности. И какой ужас: он умер не сразу! Какое-то малое время оставался жив. Что он чувствовал, кроме боли, которую невозможно было вытерпеть, что в последний раз мелькнуло в его сознании? У этого мальчика, который ещё ничего не видел в жизни и уже так много выстрадал. Наверное, мама, которую очень хотелось позвать на помощь и крикнуть ей и всему этому миру: «Нет, меня не убили! Этого просто не может быть!». Или он умер, так и не поняв, что убит, и в сознании только и успело вспыхнуть: «Сейчас всё пройдёт».
Когда уходил на фронт, не стерпел, дойдя до половины улицы, оглянулся на дом. У ворот стояла мать, моя бабушка, у которой от его взгляда так и полоснуло по сердцу: «Не вернётся».
Я не знала своего дядю. Меня ещё не было, когда он погиб. Но нет-нет, да и мелькнёт до боли знакомая черточка в моём сыне — Жене, и внутри что-то сладко сожмётся.
70 000 ивановцев ушли на фронт добровольцами,
среди них был мой дедушка
Мой дедушка очень хотел, чтобы я сказала ему одно-единственное слово: «Дедя». Мне было около двух лет, и я упорно молчала. Заговорила сразу после его внезапной кончины, через несколько дней, «дедей» называть было уже некого.
Зато со слов бабушки и мамы я знаю, что была у дедушки Коли любимой внучкой. Нянчился он со мной, брал повсюду с собой и любил самозабвенно. В шутку напевал моей бабушке Наде арию князя из оперы Чайковского «Евгений Онегин»:
Надежда, я скрывать не стану,
Безумно я люблю Татьяну.
Мой милый дедушка, как жаль, что я тебя совсем не помню…
Я знаю, что в последние дни своей жизни он читал поэму Пушкина «Борис Годунов». Раскрытая книга так и осталась лежать на столе… Умный, добрый, интеллигентный человек. Любил цветы и классическую музыку. Дома частенько напевал арии из опер. У дедушки был очень приятный голос. А миротворец какой он был… Всех мирил. С любой бедой к нему — утешит, растолкует, успокоит, пошутит. Большой шутник был.
Построил дом, в котором прошли детство и юность его детей и внуков. Вырастил сад.
Дедушка прошёл всю войну, воевал от начала и до конца. А на фронт ушёл добровольцем.
Здоровье и телосложение имел слабое, а сильным-то каким оказался, сильным духом. Только сейчас начинаешь понимать, что значит уйти на войну добровольцем, не имея ни малейшей надежды на возвращение, оставив без своей защиты самых близких тебе людей — жену и дочь. А ведь мог бы, занимая руководящую должность, продолжать честно выполнять свою работу в тылу.
Когда мне рассказывали о том, как дедушка уходил на фронт, меня потряс один эпизод. Он попросил благословения у своей старенькой матери. Значит, будучи членом компартии, насаждавшей атеизм, он где-то в тайниках своей души всё-таки хранил твёрдую и истинную веру в Бога.
В детстве мы с моей младшей сестрёнкой часто перебирали старые открытки — наши семейные реликвии, среди них фронтовые. Непонятно почему, но мне особенно нравилась одна из них — на тонкой бумаге с блеклым рисунком и с напечатанными под ним стихами Михаила Исаковского «Ой, туманы мои, растуманы». Позднее, когда я выучилась читать и поняла, что это слова военной песни, часто мурлыкала её себе под нос:
Ой, туманы мои, растуманы,
Ой, родные поля и луга.
Уходили в поход партизаны,
Уходили в поход на врага…
На открытке почтовый штемпель — полевая почта № 1722, март 1943 года. Я знаю — это был Сталинград. Написанное дедушкиной рукой адресовано дочери моей маме: «Здравствуй, Галка. Целую тебя, а также маму. Открытку твою получил, спасибо. Живу ничего, снаряды сыпятся как горох, только крякают, аж в ушах звенит. От Жени получил открытку из г. Свердловска с дороги…»
