Тот вечер, в который я стал свидетелем странного и жуткого случая, начался для меня так, словно кому-то слишком не хотелось, чтобы этот случай совершился при свидетеле. Вечером я должен был уехать, мой поезд отправлялся в семнадцать часов. Но — невиданное дело! — он тронулся в путь на десять минут раньше, чем следовало по расписанию, как раз в тот момент, когда я подходил к перрону. С запиской от дежурного по вокзалу я сел на экспресс «Москва — София» и догнал свой поезд в Брянске.
Место мое в купе еще не заняли, там был всего один пассажир, который очень обрадовался моему появлению. Наверное, ему было скучно ехать одному. Мы познакомились и разговорились. Звали моего соседа Евгением Павловичем. Сказать о Евгении Павловиче что-нибудь еще, такое же определенное, как его имя и отчество, я затрудняюсь. Говорили мы, пока ехали вместе, много, но из этого разговора нельзя было узнать, куда едет Евгений Павлович и что за человек вообще. Да меня, признаться, это не особенно интересовало. Неопределенны были лета Евгения Павловича, неопределенно он был одет: в серый костюм фабрики «Большевичка» и в альпинистские башмаки.
— Я тоже удивился, когда поезд пошел на десять минут раньше, — сказал мне, как бы утешая, Евгений Павлович. — Привычно, когда поезда опаздывают, но чтобы они так спешили, я вижу в первый раз. А вообще, знаете, со мной в последнее время только и происходят всякие странные штуки. И знаете, с чего это все началось? Слушайте, давайте выпьем немножко коньяку.
Я не стал отказываться, мы выпили немножко коньяку.
— И знаете, с чего это началось? — повторил свой вопрос Евгений Павлович. — Это началось с того, что мне захотелось летние месяцы прожить тихо и спокойно, и я начал искать подходящее место. Одна моя старинная знакомая предложила поселиться на ее даче. Я удивился, потому что никогда не слышал от нее ничего об этой даче, да и вообще моя знакомая мало походила на владелицу того, что называется дачей. Впрочем, сейчас дачей называется каждая собачья будка на расстоянии двухсот километров от столицы, и я предположил, что как раз такое жилище мне и предлагают. Но нет… То, что мне предложила моя знакомая, было большим, старым, вернее, старинным домом. Дом был деревянный, сложенный из толстых бревен, которые от времени лишь почернели и закаменели, но не тронулись ни жучком, ни гнилью. Стоял дом на высоком, сложенном из камня-дикаря фундаменте, и фундамент этот придавал дому вид неприступной крепости. Усиливали это воинственное впечатление и два стрельчатых фонаря-башенки, возвышающиеся по углам дома. Башенки эти, как и тяжелая и острая черепичная крыша, не очень сочетались с деревянными стенами дома, и дом этот сразу вызывал странное ощущение некоего разлада.
Вокруг дома был огороженный ржавой сеткой участок, на котором росли несколько яблонь, кусты сирени, шиповника, все это разрослось в беспорядке и видно было, что никакая рука давно не заботилась о них. Крапива и пустырник подступали к самым стенам дома, всякий мусор валялся по всему глухому этому саду. Окна дома были сильно запылены и глядели сумрачно. Но стояла прекрасная погода, прямо возле крыльца росли и цвели подснежники, пахло свежей зеленью и землей, и я совершенно не обратил внимания на тот дух запустения и выморочности, который торжествовал в этом месте и тем более должен был сразу меня обеспокоить, что на соседних дачах кипела жизнь. Там жгли последний весенний мусор, мотыжили грядки, кричали, ругались, здесь же стояла кладбищенская тишина. Я заметил, что соседи, пока мы ходили вокруг дома, поглядывали на нас с явным и непонятным для меня любопытством. «Кто там живет?» — спросил я свою знакомую, показав на соседние дачи. «А, босота всякая». — «Да? А дачи солидные… Не хуже вашей. Можно вас спросить? Откуда у вас этот чудо-дом? И почему вы сами не устраиваетесь тут на лето?» — «Ну, ты же сам знаешь, какая у меня жизнь… Когда мне дачей заниматься? Я ее вообще продать хочу. Вот, может, к осени и продам. Я хочу, чтобы ты летом тут пожил потому, что боюсь, как бы ее не спалили. Так… Где же мои ключи? Неужели забыла? Это начинается уже что-то геронтологическое… Уф! Нашла…» — «А со мной не спалят?» — задал я вопрос. «Не бойся. Главное, чтобы видно было, что тут кто-то живет. Сама я тут бываю раз в три месяца». «А кто может спалить?» — «Да хотя бы вот эта босота! Ты думаешь, что в этих дачах солидные люди живут? Это когда-то здесь солидные люди жили. Давно все продано-перепродано, наследники уже в третьем поколении судятся и рядятся за каждый метр. Спалят и не засомневаются. Но ты не бойся… А дом этот мне от папы остался. А папа купил у прежнего владельца. Дом еще до революции строился, кто его строил, уже и неизвестно. Жить ты будешь в этих комнатах. Видишь, тут и мебель кое-какая есть, и диван… Почему тут перегородка? Видишь, тут был коридор по всему дому. Но потом мы с сестрой разделились. Та половина дачи не моя, сестры…» — «Так у вас и сестра есть? Родная?» — «Да. Но я с ней почти не знаюсь. Она как бы тебе объяснить, немного чокнутая. Она тут появляется не чаще меня, но если появится, то ты мне дай знать. Хорошо? Телефон тут на углу стоит, вон за той дачей… Что-то я тебе еще хотела сказать? Надо же, не помню… Нет, это явно начинается что-то геронтологическое».
Моя приятельница так и не вспомнила, что она еще хотела мне сказать, и на этом мы расстались.
— Может быть, вы спать хотите, а я вам мешаю своим рассказом? — вдруг спросил меня Евгений Павлович.
— Нет… нет… рассказывайте. Я вас слушаю, — отвечал я, хотя, честно сказать, слушал уже Евгения Павловича сквозь дрему. Коньяк, ход поезда, история, в которой не было пока ничего интересного, сильно укачали меня и подвигли ко сну.
— Ну, тогда, с вашего позволения, я продолжу, — сказал Евгений Павлович и хотел продолжать, но тут ему помешали.
Открылась дверь купе, вошел проводник, поглядел на нас, на пустые полки, буркнул что-то невнятное и вышел.
— Ну и что ж? — спросил я.
В ответ мне со стороны Евгения Павловича была тишина. Я открыл глаза, и дрема моя мигом пропала.
— Что с вами? — воскликнул я, пораженный видом моего соседа. Глаза его дико и напряженно глядели на дверь купе, рот оскалился совершенно безумной улыбкой.
«Припадочный, что ли?» — подумал я.
— Вы видели? — резко спросил меня Евгений Павлович.
— Что вы имеете в виду? — спросил я осторожно.
— У проводника тельняшка. Вы заметили?
— Так что ж? Что в этом удивительного?
— А лицо его! Видели? Глаза какие! Видели?
— Обыкновенное лицо. В меру розовое… Как у всех выпивающих… Да что с вами такое?
— Да не розовое оно, фиолетовое! А слышали, что он сказал?
— Ну, что-то вроде: «положить еще двух…» Наверное, в Конотопе к нам подселят еще двух пассажиров.
— Вот! — крикнул Евгений Павлович. — Только не «положить», а «положи на место». Это он мне сказал.
«Да он сумасшедший, — подумал я. — Ну и вечерок… Поезд сумасшедший, сосед сумасшедший…»
— Я знаю, что вы сейчас обо мне думаете, — сказал Евгений Павлович. — Вы думаете, что я сумасшедший.
— Ну, что вы!
— Но погодите так думать. Я вам сейчас расскажу… Кстати, когда вы садились в вагон, у вас билет забирал этот проводник?
— Нет, кажется… — сказал я вспомнив, что и правда не этот проводник меня встречал. — Ну, и что? Поменялись…
— Именно так — поменялись! Давайте еще выпьем.
Мы выпили. Евгений Павлович после коньяку ободрился, перестал глядеть испуганно на дверь и даже сказал:
— А может, я и в самом деле с ума сошел… Мерещится всякое… Так вам в проводнике ничего странного не увиделось?
— Абсолютно ничего… Обыкновенный проводник.
— Может быть, окажется, что вы правы. Это всему виной история, случившаяся со мной летом на заброшенной даче. Но, знаете, много, очень много там было странного и необъяснимого. Да вот, хотя бы, как вы объясните такой факт: стоит дом, никто в нем не живет, никто его не сторожит, но все окна в доме целы. Как вы это объясните?
— Что ж тут удивительного? Бывает…
— Думаете, бывает? А бывает такое, что в доме есть старинные, хорошие вещи, книги, в доме никто не живет месяцами и никто его не сторожит, но все вещи и книги целы?
— Это уже маловероятно, — согласился я.
— Вот это мне тоже сразу показалось загадочным. Как и то, что все эти вещи и книги моя знакомая держала на даче, а не перевезла их на квартиру. Правда, вещей этих и книг было немного, и, судя по всему, это были какие-то остатки, но остатки, имеющие несомненную антикварную ценность. И никто на них не позарился. Можете вы это объяснить?
— Не могу, — сознался я.
— На той половине, где поселился я, было четыре комнаты. В одной из них кучей лежала всякая рухлядь, другая была совершенно пустая, только пыль ковром расстилалась по полу, это была очень светлая комната с большими окнами, глядящими на кусты сирени; третья представляла из себя нечто вроде столовой, тут стоял большой обеденный стол, несколько стульев, буфет с кое-какой посудой, на полу у стенки лежала большая фарфоровая люстра. Я из любопытства взял посмотреть тарелки в буфете, они были Гарднеровского завода. Поселился я в последней комнате, угловой, с выходом в фонарь-башенку, откуда можно было видеть панораму всего дачного поселка. Бог знает, что наблюдал из этой башенки первый обитатель дома…
Эта угловая комната отличалась от всех прочих комнат своими окнами. Они были квадратные, маленькие, вырезанные чуть ли не под потолком. И еще отличалась комната дверью: тяжелой, обитой железным листом с двух сторон. Запиралась она изнутри на огромный кованый засов. В комнате стояли диван, обтянутый полосатым кретоном, который лопнул и протерся во многих местах, ясеневый кабинет с недостающими ящичками, четырехдверный шкаф из ясеня же, с интарсиями другого дерева по дверцам. Все эти вещи в доме были старинные, несомненно оставшиеся от какой-то первоначальной обстановки, неизвестно по какой причине не разделившие судьбу остальных предметов этой обстановки.
