1812

Лежат гусары у перелеска, 
уланы топчутся у костра... 
У Бонапарта вблизи Смоленска 
открылась сонная хандра.

Эх, вы, походы, собачьи свадьбы!..
успел полжизни поистрепать...
Завоевать бы, потом поспать бы...
А может, лучше сперва поспать?

Была же бодрость в Аустерлице,
и в гулком Риме была она...
А здесь, в России, здесь только спится.
На редкость сонная страна...

Диктатор хрюкнул, зевнул пошире,
трубу подзорную направил вниз...
И там, о боже, припав к мортире,
зевал кудлатый артиллерист!

...А в русском стане,
сидя на барабане,
Кутузов на расстоянии
облучал ленью наступающего противника...

– Что, наступают? –
Перекрестился.
– Ах, наступают! –
Чихнул в кулак.
– Добавьте лени! –
Он спохватился:
– Добавьте пушек на левый фланг!..

Автопортрет

Коварный, вздорный, непослушный,
один, как елочка в бору...
И нет опасности насущной,
что я от скромности умру.

За кем-то смерть летит в конверте,
за кем-то долг бежит босой...
За мной гоняется бессмертье
с тупой заржавленной косой.

Я винный след в тайге оставлю,
закуской белок подкормлю.
Я пьянством Родину прославлю,
свою Россию-во-хмелю.

Я сам с собой устрою встречу,
надев на голову ведро...
По соловью шарахну речью,
и цаплю цапну за бедро...

Пусть ваш Пегас стыдливо прячет
свои голубой невинный глаз...
С тоскливым храпом жеребячьим
кобылу любит мой Пегас!

Пройдут в народе чудо-слыхи,
что я таков, а не таков...
Мои уродливые стихи
нужнее правильных стихов.

А поэзия – это грубо... * * * А поэзия – это грубо... Есть микроны да электроны, есть тончайшие макароны, есть нюансы вкуснее супа! А поэзия – это грубо... Над сонетами мы не плачем, коль плодятся они гужом... Горло лирики перехвачено математикой, как ножом... Были редкостным откровением строки лермонтовских поэм... А сегодня плюёт Есениным чуть не каждая ЭВМ. Только в душу мою не влезете, – лавры физики не приму... Наши замыслы – верх поэзии – не достанутся никому!

Бетховен

Рояль,
как конница лихая,
берет убийственный разбег...
Но кони
мудро обтекают
бойца, упавшего на снег.

Безверье веры... * * * Безверье веры – солнце всех эпох, – врагу и мне оно бесстрашно светит. Кричу я в небо: – Есть ли в мире бог?! А сам боюсь, что небо вдруг ответит: – Конечно, есть...

Блеснул прожектор... * * * Блеснул прожектор... Женщины, как куры, чуть эскимо успели прожевать... Прямой, как шпага, Гамлет белокурый в толпу себя вонзил по рукоять. Ловцы слезы, искатели потехи здесь обретают выкрученный вид... Заштопаны улыбки, как прорехи, потехи нет: ирония гудит! Гремит костяшек музыка хромая, – простой предмет кричит с моей руки... Я, как икону, счеты поднимаю: на них Шекспир подсчитывал долги. От них страдали Лермонтов и Верди, на них Кащей добро считал свое... На них ханжам подсчитано бессмертье и дуракам отмерено житье. Мы ожирели... Губы, как оладьи, от пьянки страсть колышется, как рожь. Мы не умеем нищего погладить, не то что дать ему хотя бы грош. Хорош, друзья, товарищи мещане, вам на прощанье – вот моя рука: чтоб вы с утра захлопали плащами и улетели в прошлые века!..

Четверостишия

***

У ходиков – задумчивая рожица...
И маятник, как галстук на груди...
Им, может быть, сейчас идти не можется,
но гирька заставляет их идти.

***

Моя задача не абстрактна:
взглянуть на мифы свысока –
дискредитировать Геракла
как диктатуру дурака.

***

Чтоб не разжечь в державе ссору,
вручает поровну страна
и патриоту, и филеру[1]
одни и те же ордена.

***

Тюрьма на улице Искусства
сбивает мысли на лету.
Колючей проволоки сгусток
застрял у времени во рту.

***

Ах, довольны звери-птицы,
рады села-города:
уезжает Солженицын
за границу навсегда!

***

Жует, сопит и топчется,
сморкается в кулак...
Толпа – еще не общество,
хоть над толпою – флаг.

***

Я перед ней не млею, не дрожу,
люблю ее, хоть будь она и строже...
Но если выбор – весело скажу:
"Россия – мать, но Истина – дороже!"

***

За что разбой, пожары, беды,с
лепых убийств девятый вал?..
...Не пожелай жены соседа,
чтоб он твоей не пожелал.

***

Ну что вы, в полет не годится!..
Дай бог, чтоб яиц нанесла...
Хоть курица все-таки птица,
но дело в устройстве крыла.

***

На сцену падал бутафорский снег...
С фальшивой болью всхлипнула валторна.
На сцене грубо "умер" человек,
а в зале кто-то плакал непритворно.

***

Я не поэт. Стихи – святое дело.
В них так воздушно, нежно и светло...
Мне ж дай предмет, чтоб тронул – и запело,
или хотя бы пальцы обожгло.

***

Деревня Н. не знала гроз.
Покой и тишь – ее основа...
Но в каждом доме был Христос
с лицом Емельки Пугачева.

Что-то радостно каркают вороны... * * * Что-то радостно каркают вороны, что-то жаворонки – молчок... Все в суглинке штаны Пифагоровы, на Эйнштейне трещит пиджачок... Ах, недаром кузнечик зацикал, и не зря раскричалася выпь... Вдоль по глобусу шастает циркуль, невзирая на горы и глыбь. Из лукошек, из пастей орудий, из ладоней, дрожащих от зла, что-то сеют упрямые люди, выскребая сусеки дотла. Лесорубы, дурея от мощи, гонят план посевных площадей... И ложатся под пилами рощи самых разных и древних мастей. Журавли повернули обратно: не узнали отчизны покрой... И кричат безработные дятлы, венский стул разыскав под горой... Даже реки, как в поле обсевки, – Миссисипи, и Рейн, и Витим – без лесов, словно голые девки, лишь, как трусики, – пара плотин... Сберегая бензиновый транспорт, люди ловят комету за хвост... Циклотроны кидают в пространство свой невидимый страшный овес... Сеют ветер – азартно и споро, сеют ветер-торопятся, жмут, – без раздумья, оглядки, укора, – сеют ветер – и бурю пожнут.

Дарю вам песню... * * * Дарю вам песню, устал таскать. В ней мысль – хоть тресни! – не отыскать! ...Поехал умный на дураке на поле брани к одной реке... Кинжал поправлен на оселке, и ясный сокол – на кулаке. Стрела запела – лихое жало!.. И жить не стала чужая жизнь... Да будет пища ружью-кинжалу, да завтра солнечное – свершись! И вот свершилось: взлетел крылатый, рожденный ползать – уполз под стенку... Дурак имеет ума палаты и в те палаты пустил студентов. "Живите, люди, себе в усладу... А я куда-то поеду в гости... Хитрить, чтоб выжить, уже не надо... Навоевался по самы ноздри!" Сел и уехал... И солнце село... Исчезли тени в сплошной тени... И нету сильных, и нету смелых, и даже волчьи ушли огни... И нет ни умных, ни дураков... И я – спою вам – и был таков.

Древний храм глазами...

...ФУТУРИСТА[2]:
Его бы сломать,
раскидать под горою,
и все купола
между пальцев размять...
Обломки собрать бы
да снова построить,
потом бы сломать бы –
и снова... сломать!..

...АДМИНИСТРАТОРА:
Пустующий храм?
Безобразие, прямо!
Отдайте госцирку,
в конце-то концов...
Увидите номер:
"Под куполом храма –
летающий грешник
Христос Огурцов!"

...АРТИЛЛЕРИСТА:
О чудный храм!
О божья касса!
О семиглавая драконь!
...Прицел – ноль девять...
Два фугаса...
За кровь Коперника –
огонь!

...РОБОТА:
Вот когда мы победим,
всех людей поработим, –
наши храмы будут выше!..
Братцы, тише, тише, тише...
Господин идет с отверткой –
видно, снова будет порка...

Духовная пища

Не мешай! Я сознанием рыщу –
и в толпе и в идейной глуши.
Я готовлю духовную пищу
из продуктов распада души.

Сто метафор я выслал на койке,
два сравненья сорвал на лугу.
Чудо-рифму нашел на помойке,
отряхнул и поставил в строку.

Я ищу, вдохновенно потея,
у моста, под мостом, на мосту...
Вот идея – в руках у злодея,
он уснет – я ее украду.

Циклотрон – и нечистая сила,
звонкий лазер – и ручка сохи...
Девка яблочко чуть надкусила –
остальное попало в стихи.

На погосте подобрано слово,
и в дупле, и в болотной воде...
Вот духовная пища готова.
Приступайте, ребята, к еде!

Два Альберта

Нет мыслей, куда же деться?
Нет мыслей, ну ни одной!

...Эйнштейн в свитерке простецком
сидел в простецкой пивной.

Он пальцы-то врозь, то сблизит,
потом уткнется в часы...
А рядом – гишпанский физик
басит в густые усы:

– Твоя теория – эт-то
такое, что в ум не взять.
И надо про скорость света
на светский манер сказать.

Мол, свет, он, конечно, светлый,
эфир, он совсем эфирный.
И свет если гаснет где-то –
бывает потоп всемирный!

И люди потащат к трону
царя Альберта-второго, –
царицу, коня, корону
и жертвенную корову...

Эйнштейн ворохнулся нервно,
прервав многотрудный тост:
– А кто же Альбертом-первым?
– Пардон, это я... Пардон-с!

Ведь я же – Альберт Родриго –
возьму на себя пропаганду...
Теорию надо двигать

Теория – люкс! Но, впрочем,
ты шибко вдаль не хватай...
Душа, она есть-пить хочет,
да и штаны ей подай...

Эйнштейн, просветлевший мигом,
коллегу зрачками давит: –
Простите, сеньор Родриго,
я вынужден вас оставить.

Уж поздно, и свечи тушат...
Я в эти часы как раз
хожу воровать индюшек...
Могу прихватить и вас.

...На улице – ночь и дева,
и лунное диво храма...
Родриго запрыгал влево.
Эйнштейн покурлыкал прямо.