В ресторане небольшого городка отмечали защиту диссертации молодого ученого Надежды Ивановны Добрени.
— Дорогие друзья, коллеги, товарищи! — Поднявшаяся волна оживления за банкетным столом приветствовала нового оратора. Я позволю себе предложить тост за самого дорогого, самого уважаемого гостя нашего сегодняшнего торжества — Марию Кузьминичну Добреню, мать нашей дорогой Надежды Ивановны, нашей Наденьки, я позволю себе так ее называть.
Все сидящие устремили на них взоры. Мария сидела с дочерью Надей и сыном Гришей в самом центре выстроенных столов. Дочь с нежностью и любовью прижалась к матери. Счастливая и гордая Мария выглядела так молодо в этот вечер, что казалось, Надя — ее младшая сестра.
— Именно Мария Кузьминична, — продолжал выступающий, — подарила нашему коллективу такого прекрасного человека, талантливого ученого. И это, пожалуй, продолжение славных традиций трудовой семьи! Мария Кузьминична, дорогая, за вас!
Иван поднялся по лестнице ресторана, наткнулся на официантку с подносом. Из банкетного зала доносились голоса, шум, музыка.
— Извините, Аду можете позвать? — попросил он официантку.
Она непонимающе посмотрела на него, потом спохватилась:
— А-а-а, Аду Николаевну! — и направилась к двери администратора.
Иван встал у зеркала, глядя на свое отражение, — небритый, в стоптанных туфлях, в мятой рубашке, он выглядел жалко, заброшенно.
Увидев его, Ада Николаевна тихо охнула, покачала головой.
— Как ты меня нашел? Это же не моя смена. Я подменяю… — Эта встреча ей была явно не в радость. — Пропал, как в воду канул.
— Вот, нашелся, — Иван махнул рукой. — В больнице лежал. Два месяца. Починили. А с работы меня вышибли. Ада.
— Не имели права, авария в рабочее время случилась!
— Ездка-то левая была. Вот и отыгрались. По собственному желанию. Задним числом уволили. Даже бюллетень не оплатили.
— Худо.
— А Люда другого ухажера завела, тоже выперла. В чем пришел, в том ушел. Вот…
Она нервно поежилась:
— Ну что ты на меня уставился? К жене возвращайся.
Иван удивленно посмотрел на Аду.
— Ты ж с дояркой своей не в разводе. Штамп в паспорте. Сама видела.
Иван окинул Аду Николаевну злобным взглядом, усмехнулся, задумался.
— Не примет…
— Деревенские бабы жалостливые, подарочек купи…
— Гол я, пуст!
В нем закипала ненависть к этой толстой, сытой женщине, которую когда-то бросил, а теперь унижался перед ней, и конца этому не было.
Мимо прошла официантка с подносом, на котором дымилось горячее. Иван проводил его голодным взглядом.
Стояла желтая осень. Мария Добреня шла на ферму по своим родным деревенским улочкам. На душе был покой. Она вспоминала вчерашний день, Надину защиту, улыбалась — действительно, это был один из счастливейших дней в ее жизни…
Мария вошла в молочную с полным подойником молока. Собравшись в кружок, доярки о чем-то негромко переговаривались, потом вдруг взорвались хохотом. Мария недовольно пожала плечами:
— Очумели бабы — гогочут. А коровы не доены.
— Клавку твою ждем, — весело отозвалась самая языкастая, мать пятерых детей, Алена Липская. — Разбудила бы… А может, по-родственному сама за нее коров подоишь?
— Плюнь, — сказала пожилая доярка Груша. — Клавка кого хочешь сведет с ума. Она бедовая девка. Да и дело это молодое…
— О чем ты? — удивилась Мария.
— Гришка твой, болтают, у нее ночует. Мария поставила подойник, оглядела всех странным взглядом и вдруг стремительно бросилась к двери.
Деревня Крутые Горки еще не проснулась. Мария бежала по пустой деревенской улице.
Клавдия спала, крепко обняв Гришку. В дверь громко постучали.
Гришка ошалело вскочил. Клавдия торопливо набросила халат.
— Будешь знать, как по бабам шастать, — пошутила она, но глаза были испуганы. — Кто там? — громко крикнула Клавдия и неторопливо пошла в сени, давая возможность Гришке одеться.
Нарочно долго возилась с задвижками. Наконец открыла.
— Мария Кузьминична!.. — притворно удивилась она. — Ой, а я заспала, не иначе, как на дождь. — Она придерживала рукой дверь, преграждая дорогу в дом,
— Гришка где? — сердито спросила Мария, не имея возможности войти.
— Гришка? Какой Гришка?
— Такой! — Мария отстранила Клавдию.
Открыла дверь в маленькую комнату.
Там, на большой кровати, спали дети-девочки-двойняшки. Мария тихо прикрыла дверь.
Клавдия встала у входа своей спальни.
— Пусти, — приказала Мария.
Клавдия медлила.
— Ладно, смотрите.
Мария вошла в спальню. Никого. Дверца шкафа была раскрыта, будто нарочно.
— Вот что, Клава, брось, — глядя в смеющиеся глаза Клавдии, сказала Мария. — Оставь парня в покое.
— Да зачем он мне, ваш Гришка? — пожала плечами Клавдия.
Мария едва добежала до своего двора. Свекор, дед Кирилл, еще крепкий, — кряжистый старик, кормил свиней.
— Гришка дома? — крикнула Мария едва коснувшись калитки.
— А где ж ему быть? — отозвался свекор.
Она вошла в комнату сына, Гришка лежал на кровати, притворившись спящим.
Второпях снятая одежда валялась на полу.
— Девок нет! — возмущенно закричала Мария.
Гришка сделал вид, что просыпается.
— Чего… ты?
— Через окно удираешь?! На всю деревню срам.
— Приснилось тебе?
— Ей что? — не унималась Мария. — Ветер в голове. Двое детей. За парнями бегает. Детей постеснялась бы. Крученая.
Гришка понял — дальше притворяться нельзя.
— Мама, ее не трожь и не оскорбляй. Может, это любовь?
Мария аж села на стул.
— Сынок, одумайся! С ума спятил?
— Спятил, — подтвердил Гриша.
— Ни за что!.. Надю вызову, всю родню соберу, а не допущу!
— Мария, за тобой приехали, — крикнул дед.
Поблескивала начищенная медь оркестра. Праздновали открытие нового животноводческого комплекса.
Корреспонденты фотографировали доярок на фоне комплекса с батареей сенажных башен. Здесь и нарядные, оживленные Клавдия Микусева, Алена Липская, Груша, Олечка Дудакова. В центре — Мария. На ней строгий костюм с орденами Ленина и Знак Почета.
К Марии, широко раскинув руки, шел председатель колхоза Берестень с группой районного начальства.
— Траурный митинг по поводу кончины незабвенного прошлого! — шутливо произнес он, увидев грустное лицо Марии.
Мария невольно улыбнулась.
— Наша Мария Кузьминична Добреня будет заведовать молочным цехом комплекса. Вы все ее знаете. Двадцать семь лет отдала она молочной ферме, и всегда высокие показатели, так что заслужила, — гордо сказал Берестень. — Оператор комплекса тоже из бригады доярок — Клавдия Микусева. Ольга Дудакова — будущий зоотехник. Молодые кадры посылаем на учебу.
Мария взглянула в сторону доярок — Клавдия лихо отплясывала под гармошку перед представителями прессы. Доярки смеялись.
Берестень с комиссией двинулись дальше, а Любовь Николаевна Вежиевец, секретарь райкома партии, осталась с Марией.
— Ты о чем задумалась, Маша? — Любовь Николаевна обняла ее.
— На тебя смотрю, про тебя и вспомнилось.
— Почаще б в гости наезжала, вспоминать не пришлось бы.
— Что отшумело, вспоминается не спросясь. Уходим с фермы, а только вчера строили ее, сами, сердцем своим… Помнишь? Недавно, кажется.
— Нам с тобой тогда и по восемнадцати не было. Построили — и свадьбу твою отгуляли, — улыбаясь, вспоминала Любовь Николаевна.
— Отгуляли… — Мария покачала головой.
— Да нет, не отгуляли, видно, — Вежневец с тревогой посмотрела на Марию. — Мужа твоего подвозила из города. Иван к тебе вернулся, Маша…
Мария стояла, оглушенная ее словами.
— Иди домой…
— Божечки!.. — ахнула Мария.
Иван Добреня с отцом сидели за столом. Перед ними — бутылка неполная, соленые огурцы в миске, головки лука.
— Еще по одной, — предложил отец.
— Для храбрости, что ли? — усмехнулся Иван.
— А ты зубы не скаль. — осадил дед Кирилл. — Мириться — не ругаться, терпение надобно.
Они чокнулись, но так и не выпили. В дом вошла Мария. Старик суетливо вскочил.
— А мы это… того… — сказал он и умолк.
Иван как-то сразу оробел, увидел ордена, даже встал.
Она скользнула взглядом по его лицу, посмотрела на тощий чемоданишко в клетку. Молчание было долгим.
Свекор не утерпел.
— Образумился вот… — сказал он.
Мария молча перевела взгляд на стол.
— Будто закусить нечем было, — тихо сказала она.
— Да мы на скорую руку, — обрадовался свекор.
Иван бросился к чемодану. Достал из него цветастую косынку, расправил ее, но накинуть на плечи Марии не решился — повесил на спинку стула. Достал одеколон «Красный мак», сунул ей в руки. Она поставила флакон на подоконник. Пошла переодеваться.
Втроем они сидели за столом, покрытым свежей скатертью, ели всякие разносолы, дымилась вареная картошка.
Иван захмелел. Почувствовал себя уверенно. Толковал о том, о сем. Мария хмурилась, в разговор не вступала.
— Так, говоришь, Надя — кандидат наук? — сказал Иван с удовольствием. — Молодец дочка! Она сызмальства к наукам расположение имела.
— И муж у нее — тоже ученый, — хвалился дед.
Мария молчала. В дом вошел Гриша, остановился на пороге. Узнал отца и направился в свою комнату.
— Ты что ж это с отцом не здороваешься? — взъерепенился дед.
— Ну, здравствуй, батя, — вяло сказал Гриша.
— Здравствуй, сын, — Иван поднялся, чтобы обнять Гришу.
— На побывку или гарнизон решил поменять? — пригвоздил отца к месту Гриша.
— Ты как это разговариваешь? — закричал дед.
— Нормально, — ответил Гриша и скрылся в комнате.
— Видал? — удивился старик.
— В город бы ему, — кивнул Иван на дверь, за которой скрылся сын. — Крутые вершины науки брать.
— Так ведь и Марии помощь надобна, — горячо возразил старик. — С меня помощь невелика.
— Теперь полегчает, — как о чем-то решенном сказал Иван.
— С какой такой радости? — спросила Мария.
— Так я… вернулся… так сказать, к берегу решил причалить, навсегда.
— Причаливай, да только не в моей хате.
Свекор досадливо крякнул. А Иван, прищурясь, посмотрел на Марию. Выпитая водка придавала ему нахальной смелости.
— Чего это вдруг? — удивился он. — Вроде ты мне законная жена, законная! — Он вытащил паспорт, развернул. — Честь по чести, законная, и штемпель стоит.
— Только и осталось, что штемпель, — ответила Мария и стала убирать со стола.
— Может, и на хату право утерял? — раздраженно спросил Иван. — А я ее, между прочим, своими руками ставил. Бревна, как звон. — И он постучал косточками пальцев по стене.
Вдруг старик ударил кулаком по столу:
— Ты как разговариваешь, с-сукин сын!..
Иван опешил:
— Ты чего, батя?
— Я тебе покажу хату!
— Да я, Мария, не в том смысле, — примирительно заговорил он.
— А я в том смысле, — отрезала Мария.
— И переночевать не разрешишь? — Иван сразу стал жалким, покорным.
Повисло долгое молчание.
— И чужому человеку в ночлеге не откажешь, — выдавила она из себя.
Дед Кирилл засуетился, стал стелить Ивану постель.
На лесной поляне стоял трактор «Беларусь». Иван подавал сено наверх. Гриша укладывал. Артемка Липский сидел на пне, курил, балагурил, подтрунивал над Иваном.
— Воз укладывать, это, мил друг, не по асфальту с бабой прогуливаться. Но ты молодец! Не забыл! А, говорят, в городе в больших начальниках ходил. Мужики сказывали.
Иван подал Грише толстую жердь, Гриша уложил ее. Иван ловко прихватил сено веревкой, степенно ответил Артемке:
— В большое начальство не вышел. Работал по снабжению, как и в колхозе когда-то.
Воз был увязан. Артемка пошел к трактору.
— Садись, Кириллыч, в машину. Покалякаем.
— Да нет, я с Гришкой поеду, — уходя от разговора, ответил Иван и по веревке взобрался на воз. Лег рядом с Гришей.
Первые лучи солнца осветили лесную просеку. Туман ушел. Лес ожил. Иван огляделся вокруг и вздохнул полной грудью.
Трактор, нагруженный сеном, полз по деревне. Гриша молча жевал стебелек травы. Иван никак не отваживался заговорить.
Доярки шли к правлению колхоза, когда трактор поровнялся с ними. Поздоровались с Иваном. Позубоскалили с Артемкой. Во всем сквозило острое бабье любопытство к приезду Ивана. Мария не отвечала на соленые шутки, приветствия, поздравления. Гриша видел, как она недовольно морщилась. Глянул на отца. Тот был весел.
Когда трактор свернул, Гриша спросил:
— Это тебя дед сосватал за сеном ехать? Чтоб мать отставку не дала?
— Давай поговорим как мужчины.
— Валяй, — разрешил сын.
— Ты на мать не дави. — Он отвел глаза в сторону.
— По родному очагу соскучился?
— Свет большой, да тесен, — Иван посмотрел на сына и наткнулся на насмешливый взгляд.
— Я в армии часто хотел припомнить, какой ты, но не мог, забыл тебя совсем.
— Упрекаешь?
— Да нет… только вот что я тебе скажу, сам разбирайся, а меня не впутывай.
— Вот у нас на ферме двадцать четыре доярки, — Мария старалась спокойно говорить с Берестенем. Ей было важно, чтобы он тоже проникся проблемой, которая так мучила ее последнее время. — Построили животноводческий комплекс. Четырех доярок, как требуется, поставят операторами машинного доения. А остальных куда? Конечно, понятно, что работа в колхозе всем найдется. Но они же по пятнадцать — двадцать лет на ферме. К делу своему руками и сердцем прикипели. Умение какое! Да и в заработках потеряют…
— Не ожидал! — Берестень развел руками, покачал головой. — Не ожидал!..
Выскочил из-за стола, бросился к двери приемной, распахнул ее. Там сидели притихшие доярки.
— Батальон свой привела?
— Армию, — улыбнулась Мария.
— Ну, входите, бабы.
Уже на ходу Груша попыталась разрядить накаленную обстановку.
— Ты не думай, Григорьевич, мы не против решения. И в поле выйдем, когда потребуется. Только ферма все равно пустовать не должна. На ней можно и другое хозяйство завести.
— Ты мово мужика знаешь! Непутевщина совсем! — пошла в наступление Алена Липская. — На гармонике играет, а детей пятеро! Одна надрываюсь!
— За мужика твоего возьмемся.
— За жену свою берись! А мужика не трожь!
— Чего ж ты жалуешься… — оторопел Берестень.
— На кого жалуюсь?! Мужик мой, я сама с ним и разберусь1 А ты мне заработок давай на моем законном рабочем месте! На ферме!
— А твое законное рабочее место, Алена Поликарповна, — это весь наш колхоз, все наше коллективное хозяйство! Потому я комплекс построили, чтобы избавиться от нерентабельных мелкотоварных ферм. А ты назад тянешь. Все показатели полетят, одни убытки будут, потому что корма дорогие, а зарплата вам высокая. Поняла?
