Нигде нет жизни никакой,
Лишь солнце, тени и покой.
Коснувшись голых скал рукой,
Лишайник вижу у камней,
А в ярде — лента у корней,
Полоски жёлтые на ней.
Он там, в расселине! Шагнуть
Подальше, корни отогнуть,
Его на палке изогнуть!
Как ты изящен в этот миг!
Трещащий ужас напрямик
Волнуя всё - везде проник.
Звук, словно от костей сухих
В Долине смерти! Среди пихт
Шум крыльев саранчи утих.
Журавль, у звука в кабале,
Как сбитый пулей, по земле
Ползёт на сломанном крыле.
Зайчонок встал, губой дрожа,
Ошеломлённый, чуть дыша,
Трясётся, в пятках вся душа.
Стоп, старина! Уже здесь нет
Моей ноги, не мучай вслед
Мир звуком злобных кастаньет!
Сдержать ты можешь гребень свой;
Удар рассчитан роковой, —
Ты без него не горд собой.
Но стой! Не зачарует взгляд
Из щелей глаз твоих, то ад
Огни метает, говорят!
Надменен ты, но прост и смел,
Нести всем беды твой удел,
Ты проклят — кровью охладел;
И потому под солнцем, наг,
На скалах ты, или же очаг
Наш выбрав, лишь густеет мрак,
В золе нагретой весь блажен;
Гость молчаливый этих стен,
Ты ищешь, грустный, у пламен,
Как нищий кружку молока,
И жизнь спартанская пока
Тебе без грабежа близка.
Ты! Слава чья — скользить меж трав
С горящим языком, избрав
Живое для своих забав;
Когда бегут все твари вспять,
И всё закончено — опять
На солнце просишь полежать!
[Crotalus (лат.) — гремучая змея, гремучник.]
Я не слушал тебя, старина!
Извини! Размечтался устало.
Звон льдинок в бокале вина
Разбудил мою память от сна,
И струна её вновь зазвучала.
Оказался на пастбище вдруг
Я, спустя двадцать лет — всё знакомо,
В этом звуке услышал, мой друг,
Колокольчиков звон я вокруг
От коров, приближавшихся к дому.
Лепестки белых яблонь дрожат;
Златоцвет в копьевидном убранстве;
За плавильней Рапалей закат —
Дальний Запад — тревожил мой взгляд,
Как страна романтических странствий.
Был героем мой друг, и была
Моя девочка — ангел. Не скрою,
Пил я пахту, но в десять могла
Вера крепкой быть, в тридцать — прошла,
Сомневаемся мы с перепою.
Ах, всё это представилось ли,
Что, мечтал я, должно быть, устало,
Иль, скорей, потерял всё в пыли
Прошлых лет, тех, что коркой легли
На бутылке твоей из подвала.
Ты сказал, что прошло двадцать лет?
Двадцать лет? Ах, мой друг, я всё знаю!
Все мечты, улетевшие вслед,
Все надежды, которых уж нет,
Я с тобой, старина, пропиваю!
Грядою скал и мутных вод потоком,
Изгибами лощин,
Ты говоришь в спокойствии глубоком
Для суетных мужчин.
Но недостойны мысли откровенья
Их грубой болтовни,
Дрожа, как лепестки, в твоих владеньях
Рассеялись они.
Вдруг рудокоп, уставший от работы,
На заступ оперся,
И показал напарнику высоты —
Что ты прекрасна вся.
Глаза на миг застлала рябь тумана,
И, ясные как высь,
Потоки глупых мыслей так нежданно
Слезами пролились, —
Деревня его детства будто снится,
Где непосильный труд,
Там после вспашки золото пшеницы
Спокойно соберут.
Один момент: удар, движенье кистью,
И срезаны кусты,
Плывут, слипаясь, раненые листья
В потоках черноты.
И ты, Поэт, своё находишь счастье,
Творя, как ты привык,
Сияет в мутных водах этой страсти
Спокойствием твой лик.
Я стоял на вершине горы у креста,
И следил за поверхностью вод,
Там дрейфует корабль, где горы темнота,
А другой — отплывает в поход.
В белых крыльях один, за кормой полоса,
Бьются по ветру вымпел и шкот;
На другом же обстенены все паруса —
Вот корабль, что меня только ждёт!
Но смотри! Вдалеке разошлись облака,
Путь мой — пламя открытых Ворот,
И на судне, стоящем в заливе пока,
Ликованье матросов идёт.
Так несли утешенье следы Его ног —
В Галилее сиял небосвод,
Я по знаку на берег спущусь без тревог
К кораблю, что меня только ждёт.
Луна плывёт над соснами, и где-то
Журчание реки,
В тумане Сьерра, снега минареты
Поднялись высоки.
Костёр, в порыве пламенном, неистов,
Румянцем одарил
Уставших и больных авантюристов
Без мужества и сил.
Один, просунув в тощий ранец руку,
Достал заветный том,
Рассказ послушать, карт забросив скуку
Все собрались кругом.
И вот, лишь тени подобрались кромкой,
Огонь чуть ослабел,
Он Мастера читать стал книгу громко,
Где «Маленькая Нелл»[*].
То юное, скорей, воображенье —
Он младше всех вокруг —
Но кедр и сосна при этом чтенье,
Казалось, смолкли вдруг.
Ему внимали каждой веткой ели,
Стоявшие в тени;
В лугах Английских лагерь вместе с Нелли
Блуждал все эти дни.
И среди гор — как будто чаровали
Божественные сны —
Заботы с плеч их иглами упали
Трепещущей сосны.
Нет лагеря, все угли загасили;
Кто автор этих грёз?
Высокая сосна и Кента шпили
Ответят на вопрос!
Нет лагеря, но аромат историй
Бриз подхватил, и там,
На холмах Кента, славе той и горю
Хмель курит фимиам.
Где дуб Английский и венок унылый
Из лавра сплетены,
Не дерзость увидать над той могилой
Ветвь Западной сосны!
[«Маленькая Нелл» — героиня романа Ч. Диккенса «Лавка древностей».]
О, Долли! Разве кто забыл
Чар этих блеск, что нас пленил?
Тот миг её изобразил,
Как живописец, чётко, —
Со шляпкой набок, ясный взгляд,
Летит по улочке каскад
Из ситца, ротик плутоват, —
Дочь слесаря, красотка!
О, дева — «мастера» портрет!
О честь! О верности обет!
Подобной в книге жизни нет
На загнутых страницах!
И с кем тебя сравнить нам! Ах!
Её я видел в двух шагах
Вчера в невянущих цветках
Взлетающего ситца.
Из камня — скромный отчий дом,
Пять этажей высоких в нём;
Вкус и изящество кругом,
Но странный взгляд житейский:
Колонн античных частокол
И дверь готическая в холл, —
Столетья разделяют пол
И потолок «помпейский».
Салон, где правила она,
В «версальском стиле», и стена
Китайских шкафчиков, смешна
Смесь варварская эта;
Диваны — «классика», друзья, —
(Sedilia — римская скамья);
Стул, средь «ампирных», вижу я
Времён Елизаветы.
Богиня в храме, так мила,
Мне руку в кольцах подала, —
В камнях каратам нет числа,
И все воды чистейшей, —
Присела низко, чтоб пышней
Казались буфы, и видней
Роскошных юбок ткань, что ей
Купил отец добрейший.
Как платье прост и речи строй, —
Французский, свой язык второй,
Она любила, и порой
Не понимал я что-то.
Сказать, она стыдлива, вздор!
Её спокойный, гордый взор
Выносит Хьюго приговор
За грубость анекдота.
Спросил я: «Что за маскарад?
Костюм для фарса и шарад,
Ватто пастушеский наряд?»
Она смеётся: «Ой, ли!
Должны Вы знать её, mon sire, —
Пылал к ней страстью сам Шекспир,
Иль Байрон, — то один кумир:
Я, Долли Варден! Долли!»
[Долли Варден — персонаж романа Диккенса «Барнеби Радж», легкомысленная молодая кокетка, дочь слесаря Габриэля Вардена.]
Крыльями рядом машешь лениво
Вечной бродяжкой ты над волной,
Глянь-ка, буруны здесь говорливы,
Рокот прибоя, сланцы залива,
Может сегодня будешь со мной.
В жизни, подруга, нет измененья,
Злобу ты знаешь бури шальной;
Так же мне больно видеть крушенья;
Чуть сожалея, чуть в треволненье, —
Я у прибоя, ты над волной.
После скитаний — близко, далёко, —
Вновь тебя тянет берег родной,
Здесь после странствий мне одиноко:
Связь наша — радость волею рока, —
Я у прибоя, ты над волной.
Вяло вздыхает грудь океана,
Так и живём мы жизнью одной:
В гальке ты ищешь гнездо своё рано,
Воды мне дарят покой неустанно, —
Я у прибоя, ты над волной.
О, диких зарослей малыш,
Найдёныш Западной дубравы!
Ты на столе моём стоишь
Давно, и странный, и шершавый.
И рад судьбе наверняка,
Вниманью новых лиц галдящих,
Как будто и не спят века
В твоих коробочках блестящих.
Я вспомнил мирных дней досуг,
Поездку, радости ночлега,
Туманность осени вокруг,
Усталость, томную как нега,
С утра прогулку, отдых днём,
На склонах клубы красной пыли,
И тусклый свод — колонны в нём -
С прохладой влажной, как в могиле.
Я вижу снова мачт игру,
Скребущих небо, их жилица -
Шалунья сойка на ветру
Под синим вымпелом кружится.
«Индейцев» вижу длинный ряд,
Где вереск высохший в низинах,
Стволы их красные стоят
В коротких рыжих мокасинах.
Всё видел я, но удивлён,
Что ты, лесной малец бездомный,
Столу поэта компаньон
На этой свалке многотомной:
О «папах римских» — новый свод,
И фолианты — «о Биронах»,
Но не древней их лучший род
Твоих сестёр - Вечнозелёных.
Твой предок видел, как сверкал,
И полумесяц Магомета,
И королевский тронный зал;
Он видел древние секреты,
Священных лиственниц ряды,
Друидов рощи — великаны,
И с куполов лесной гряды
Готические аркбутаны.
Твоя ль судьба, найдёныш мой,
Забыв наследство, дух стремлений,
Непритязательный, немой,
Лежать в тиши привычной лени?
Скрыт не лавиною снегов,
Но в брызгах праздности чернильной
Под бренной грудою листков,
Как в том лесу, во мгле могильной.
Лежи, мой друг! И вот мораль
Твоей истории не новой:
Хотя ты живо смотришь в даль,
И возраст — твой венец лавровый,
Но только эти семена
Не воплотили цель творенья,
Коль оболочка их нужна
Для хвастовства и восхищенья.
О, звон плывёт, о, звон поёт
Над мрачной пустошью глухой,
Вечерня с берега несёт
Благословенье и покой,
Да будут житницы полнее!
О перезвон! О Eleison!
Колокола из Монтерея!
О, звон гремит, о, звон гудит
Среди равнин и крепких стен,
По трубам голос его мчит,
Не повторяя свой рефрен,
На рынке, в храме всё слабея!
Хрустальный звон! Печальный звон!
Прощальный звон из Монтерея!
О, звон, что вмиг кругом поник,
Вернись, верни, все снова ждут:
Не изувера ярый крик,
Не строгой веры Страшный суд, —
Любовь Его верни скорее,
О перезвон! О Eleison!
Колокола из Монтерея!
