Кровь из мяса текла, из мяса,
Где таинственно трепетала
Непостижимая теплота тела.
И еще до сих пор
Искры мерцают в глубине глаза.
Этот бок еще можно погладить,
Еще можно к нему лбом прижаться
И тихонько мурлыкать, отгоняя страх.
А все-таки странно, что дождь,
Напоивший румянцем веселые щеки томатов, —
Тот же дождь замесил
Неотвязную, липкую грязь
Стены, каким отчаянным воплем
Вы наполняете комнату —
Каким смертельным молчанием!
«Аминь», — прошептала земля в печали,
Когда его гроб в нее опускали.
«Аминь», — прошептала, короткое слово.
А может, другое какое-то слово.
Но не кричала, вот что бесспорно.
Да и он ведь тоже молчал упорно.
Земля с человеком была заодно.
А больше об этом нам знать не дано.
Там, внутри, в глубине,
Протяженность уходит, сжимается,
Сливается с бесконечностью.
И вот уже нет ничего — только шар,
Беспредельный, невидимый,
В котором чудовищной плотью
Пульсирует чернота.
А в немыслимых далях,
Одинокий, затерянный,
Смотрит
Мерцающий глаз —
Догорает сердце костра.
Ну конечно, ручьи, и дома,
И туманы,
И божья коровка,
И корявый дуб над обрывом,
С огромным дуплом,
Как со вспоротым брюхом, —
Ну конечно, мы слышим ваш крик,
Его нельзя не услышать,
Этот крик вызревающих зерен, —
Потерпите еще немного!
Каких-нибудь два-три столетья,
И пожалуй,
Мы с вами друг друга поймем.
День ли будет
В полях
Или ночь —
Однажды ты непременно
Зачерпнешь ладонью
Дождевой воды из канавы.
Чтобы капля послушалась ветра
И упала на камень
Какой-нибудь древней стены
Между лесом и лугом.
Это нужно для камня,
Это нужно для капли,
Это нужно для нас.
Лишь стоило тебе
Щекой коснуться мха, у самых глаз увидеть
Два желтых желудя —
И ты уже забыл
Свою тоску и холод коридоров
И даже
Простил фиалке склонность к чудесам.
Если парус гудит на ветру —
Значит, еще ничего не потеряно.
Поутру друг за дружкой гоняются волны.
Сердце бьется сильней
Поутру.
Когда-то давно, когда осень
Тяжко валилась на землю раненым телом,
Медленно пропитывая подлесок рыжей своею кровью,
И когда вороны перекрикивались над полями,
Предчувствуя за горизонтом странный праздник, —
О, как звал, как я тебя звал!
И праздник пришел —
Пришел позднее, издалека пришел…
Твое тело.
Все весенние ручьи
Тянутся к ее крыльцу.
Все степные скакуны
Ластятся к ее окну.
Птицы в рощах и садах
Вторят радости ее.
Вещи бережно хранят
Теплоту ее руки.
Стены с трудом стоят на ногах
Вдоль этой улицы верткой.
Можно подумать, что жители, все как один,
О подоконники вытерли грязные руки
И скопом отправились на гулянку,
Где решается их судьба.
Надрывается поезд над улицей.
В тесных клетушках загораются лампы.
Порой в тишине раздается
Детский плач,
Обращенный к грядущему.
Крик совы,
Продиктованный ужасом,
С превеликим трудом вырывается
Из совиного горла,
И, окрашенный кровью,
Падает в лес,
И дробится брызгами эха
Над перепуганной чащей.
Вонзается в ствол пила.
Плоть древесная рассечена.
Но не береза — пила
Воплями изошла.
Это было
Не птичье крыло.
Это лист
На ветру трепетал.
Только
Не было ветра в тот день.
У птицы в горле
Хранится верность
Грядущим веснам.
Нам хотелось всегда
Обогнать торопливое время,
Раньше него погрузиться
В свинцовую массу того, что еще не свершилось,
Заарканить вольное нечто,
Чего приручить не успело время,
И, прижимая добычу, глядеть,
Как, выбиваясь из сил, торопится время
К нашему берегу сквозь века и туманы.
Слова —
Для того чтобы знать.
Ты смотришь на дерево и говоришь: «Листва», —
Значит, ты дерево понял,
Ты даже к нему прикоснулся,
Значит, ты с деревом вместе
Неистово тянешься к свету,
Ищешь прохлады,
И значит,
Твой испаряется страх.
