ГЛАВА 1
НА ЛИНИИ ФРОНТА, В ДЮРТЮЛЯХ

Прапорщик был высок ростом, худощав, грубые, крупные руки засунуты в карманы офицерской бекеши. Голову он укрыл меховой шапкой, а на твердо расставленных ногах темнели задубевшие от холода сапоги. Скуластое, башкирского обличья лицо пестрело редкими оспинами, светло-голубые глаза пытливо глядели из глубоких орбит. Иногда его лицо преображала быстрая лукавая усмешка — и оно становилось по-детски открытым и безмятежным. В ровных зубах он зажимал трубку с прямым чубуком, которую, похоже, никогда не выпускал изо рта.

На вылинявшей, чиненой гимнастерке, зеленевшей под распахнутой бекешей, висели кресты и медали — у фронтовика был, без малого, Георгиевский бант.

— Ишь — вырядился! — проворчал красноармеец, косясь на тускло блестевшие ордена и погоны офицера. — Сразу, чать, видно — поганец!

Несколько секунд боец топтался на месте, прислушиваясь к выстрелам пушек со стороны Староянтузово, будто хотел определить, приближаются они или нет, и, внезапно вскинув винтовку над головой, дважды выпалил в воздух. Снова передернул затвор и приказал:

— Повертайся спиной, гад. И стой столбом! Или пуля в темя!

— Храбро сказано… — густым басом отозвался прапорщик. — Голова у тя умная, да дураку досталась. Не ори.

Он немного не выговаривал звук «р», и оттого бойцу казалось, что это какой-нибудь помещик, учившийся в нерусских землях и маленько призабывший свой язык.

Прапорщик повторил:

— Не ори. Не глух.

— Я те! — замахнулся прикладом красноармеец. — Толкуй еще, гидра!

К ним уже бежал услышавший выстрелы командир отделения.

— Ты палил, Крученый? — останавливаясь и стараясь выровнять дыхание, спросил отделенный. — Зачем тревога? Этот, что ль?

Он ткнул пальцем в погоны офицера.

— Ну… — подтвердил боец. — От них, от белых продирался, товарищ Кучма.

Крученый показал рукой куда-то на северо-восток, в сторону Новокангышево, а может, и Казанцево, похвалился:

— Их бродь думал: тут тюхи-матюхи — проспять. А я их вон еще где заприметил!

Оба бойца — и Крученый, и Кучма — возвращались из разведки. Поиск был неудачен, ничего толком не узнали, и вот теперь, на окраине Дюртюлей, наткнулись на белого офицера, и это было, пожалуй, кстати.

— Кто таков? — спросил Кучма у задержанного. — Откуда? Куда шел?

— В армию красных, — весело отвечал офицер, окидывая взглядом бородатого, в обожженной шинели мужика. — Веди меня к начальству, братец.

— Что с ним таскаться? — больше для устрашения проворчал Крученый. — К стенке — и делу конец. «Бра-атец»…

— Одно и знаешь — «К стенке!» — хмуро отозвался Кучма. — Может, у человека дело какое… «К сте-енке!»

— А коли дело — пущай бумагу покажеть, — не сдавался красноармеец. — Много их тут, белой сволочи, шляется.

— Бумаги есть? — спросил отделенный, решив, видно, что теперь разведчик говорит разумные вещи. — Паспорт какой или что…

Прапорщик молча полез в карман гимнастерки, достал бумажник, вытащил из него какую-то справку и вручил Кучме.

В документе значилось, что податель сего, фронтовик и Георгиевский кавалер, Степан Сергеевич Вострецов есть белый доброволец и отпущен на побывку в родное село Казанцево Бирского уезда Уфимской губернии.

— Та-ак… — поражаясь наглости врага, письменно подтверждающего, что он враг, сказал отделенный и побагровел. — Та-ак… Значит, лазутчик, ваше благородие?

— А ты что хотел, — нахмурился перебежчик, — чтоб я от белых шел и справку с печатью нес — к тебе иду?

— М-да… конечно… может, и так… — немного растерялся Кучма. — Ладно, айда. Там разберутся.

Впрочем, он сначала обыскал офицера, но, кроме пустого бумажника и кисета, ничего не нашел.

Под неодобрительное ворчание Крученого Кучма и Вострецов направились в центр Дюртюлей — большого башкирского села, раскинувшегося между Белой и трактом Бирск — Мензелинск. Штык конвоира почти упирался в спину задержанного.

Кучма привел Вострецова в один из самых больших домов села. Ткнув сапогом дверь, пропустил офицера в избу и, увидев на лавке за столом комиссара полка, перекрещенного ремнями, приставил винтовку к ноге.

— Так что дозволь доложить, Васюнкин: шпион.

Военный на скамье обвел медленным взглядом задержанного, постучал пальцами по столу.

— Документ.

Было комиссару лет девятнадцать, в глазах с кровью лежали неподкупность и злая чугунная усталость. Он повторил нетерпеливо:

— Документ сюда!

Кучма вспомнил, что справка Вострецова у него, передал ее комиссару. Прочитав бумажку, Васюнкин поднял голову, обжег прапорщика бешеным взглядом красных глаз, спросил:

— Задание? Зачем через фронт?

Офицер, усмехаясь, посмотрел на мальчишку, проворчал:

— К красным шел.

— Так… Значит, играть будем. Тогда богу молись.

— Уши у тя законопачены, что ль? — вновь усмехнулся офицер. — Я те русским языком говорю, к своим иду.

— «Свои», господин доброволец, в Златоусте да в Омске. А тут мы.

Он снова постучал костяшками пальцев по столу, приказал Кучме:

— Отведи к реке — и в расход! Некогда мне возиться с их благородием.

Пленный внезапно сжал лапу так, что побелели пальцы, поднес кулак под нос комиссару.

— Я те расстреляю… молоко на губах… Сопляк!

Если бы не обстоятельства, то картинка, верно, была бы курьезная, во всяком случае, забавная, и описывать ее следовало со знаками вопросов и восклицаний.

Однако именно эта твердость пленного, владение собой произвели на комиссара сильнейшее действие. Он заколебался, покачал головой, поскреб в затылке и проделал еще добрый десяток движений, которыми русский человек в подобных случаях означает свое замешательство.

— Гм-м… да… Успею еще к стенке… Никуда не денется…

В эту минуту задребезжал зуммер полевого телефона. Васюнкин обрадовался обычному звуку: можно было отвернуться от странного офицера.

— Слушаю, — сказал комиссар, предварительно подув в трубку. — Кто? Ага. Здравствуй, комбриг… Что? Нету больных. И раненых нету. У меня в полку либо живой, либо мертвый. Как положено в революцию… Что?.. Да нет, не бахвалюсь, чего мне бахвалиться? Что?.. Сейчас? С беляком собеседую. К нам, повторяет, бег. Врет небось ихнее благородие. В расход — и все дела… А-а… Как знаешь, Николай Иванович.

Васюнкин положил трубку на телефонный ящик, встал, обтянул гимнастерку под ремнями, приказал отделенному:

— Сади этого в телегу — и в Юбанеево. К комбригу. Стреляй, коли что.

Через четверть часа Вострецова уже везли в одно из ближних сел, где стоял, как можно было понять, штаб Симбирской отдельной бригады. Кучма шел сбоку телеги, держал винтовку наготове, поучал рассудительно:

— Ты, слышь, не беги. Пуля, она резвей.

Ему поддакивал возница.

Прапорщик молчал, лишь хмуро косился на бойцов — и внезапно усмехнулся:

— Гляжу — погонялки у вас нету. Ничо. Зато языки длинны, как кнут.

Вечер был удивительно теплый и солнечный: земля, оттаявшая после первых льдинок, парила, и Вострецову даже казалось, что голуби на пригревышках воркуют, будто весной.

В штабриг приехали через час с небольшим, и Кучма привел Вострецова в избу, которую занимал командир. Навстречу вошедшим поднялся угловатый, ширококостный человек, одетый в гимнастерку, галифе и выцветшие, когда-то желтые краги.

— Свободен, — сказал он Кучме. — Можешь идти, товарищ.

— Это в каком смысле? — не сразу усвоил отделенный. — Совсем, что ль?

— Совсем. Поезжай к себе в Дюртюли, скажи Александру Ивановичу: Вахрамеев «спасибо» передавал. Ну, с богом.

Проводив разведчика, повернулся к офицеру, кивнул на скамью возле стола, заваленного картами и бумагами, сел сам.

— Ну-с, слушаю, прапорщик.

Вострецов молчал, ожидая вопросов.

— Погоны для маскировки? — спросил комбриг.

— Пожалуй.

— Справка фиктивная?

— Нет. Выдана в Уфе. Штаб по вербовке офицеров.

— Тогда по порядку. И подробней, пожалуйста.

— Подробней — долго.

— Ничего, голубчик. Ничего. На фронте затишь стоит — и самое время для бесед.

Добавил, будто сожалея:

— Однако знайте: всё проверим. Время такое… Откуда пришли?

— Из Казанцева.

— Вот как! Шестьдесят верст. И что ж там делали?

— Рожден в Казанцеве. Побывка была.

— Гм-м… совсем прелестно. Возьмем село — и сразу проверим.

Вахрамеев покопался в кармане галифе, вытащил кисет, свернул папиросу, передал кожаный мешочек офицеру.

— Одалживайтесь.

Вострецов, чему-то еле приметно усмехаясь, достал из-за сапога трубку, набил ее крепким, почти черным табаком, вернул кисет хозяину.

— Благодарствую, комбриг.

— Меня зовут Вахрамеев Николай Иванович. Итак — по порядку и, если можно, поточней. От этого зависит ваше будущее, полагаю.

Он уселся поудобнее, подымил самокруткой и приготовился слушать.

Но тут на столе зазвучал телефон, и краском[1] приложил трубку к уху.

Слушая, он кивал головой, говорил «Да… да… разумеется, голубчик» и снова кивал.

Потом вдруг проворчал:

— А ты плюнь на то, Роман Иванович, право, плюнь. Болтают. И патроны, и махорку получишь сполна.

Покосившись на Вострецова, внезапно предложил телефонному собеседнику:

— Сядь на коня и скачи ко мне. Жду.

Послушал ответ и сказал, не меняя тона:

— Ты, чай, знаешь, что такое приказ? Так вот, это — приказ. На коня — и ко мне.

Отодвинув от себя громоздкий телефон, повернулся к Вострецову, и тот решил, что можно говорить.

— Рожден я, как в бумаге значится, в Казанцеве, близ Дюртюлей… — начал он было свою повесть, но Вахрамеев махнул рукой: «Помолчи!»

Комбриг расчистил на столе место и негромко крикнул в соседнюю комнату:

— Иван Семенович! А, Иван Семеныч!

Тотчас распахнулась дверь, и появился пожилой красноармеец с лихо закрученными усами и в аккуратной одежде.

— Здесь я, Николай Иваныч.

Однако, увидев постороннего при орденах и погонах, смутился, вытянул руки по швам, поправился:

— Слушаю, товарищ комбриг.

— Вот что, Иван Семенович, — распорядился Вахрамеев, — принеси-ка ты вот этому хмурому дяде поесть.

Спросил у Вострецова:

— Давно ел?

— Давно.

Снова повернулся к ординарцу.

— Найди что-нибудь. Побольше. Все понял?

— Так точно, — с неудоумением глядя на прапорщика, отозвался боец. — Побольше.

— Ну вот и давай, голубчик.

Проводив взглядом красноармейца, вздохнул.

— Сытый голодному не пара. Да и Сокка подождать надо, скоро пожалует. А иначе вам повторяться придется.

— Кто это — Сокк?

— Если коротко: герой, каких мало.

— А некоротко?

— А подлинней — вот что: двадцать три года. Весь в ранах. Бесстрашен, самолюбив, властен. Бойцы боготворят его. Да и есть за что — Роман Иванович дело знает тонко, в обвалах битв и событий тверд и всегда находит выход. Железная воля.

Вострецов весело покосился на Вахрамеева. Комбриг заметил этот взгляд, понял его и усмехнулся, в свою очередь.

— Сами скоро узнаете. И поймете: я не приукрасил героя.

— Имя-отчество — русские, а фамилия вроде пришлая. Кто он? — полюбопытствовал Вострецов.

— Эстонец. Рожден в семье безземельного батрака.

— С немцами воевал?

— В 18-м полку Сибирского корпуса. За храбрость и, скажу так, изворотливость произведен в прапорщики. Октябрь встретил со всей бедняцкой душой.

— Вот как… занятно… — пробормотал офицер, снова хватаясь за трубку.

— О чем вы? — не понял Вахрамеев.

— Мой корпус. Однополчане, можно сказать.

Вострецов с достоинством, однако же быстро справился с обедом, который принес ординарец комбрига. Вытер платком, припасенным для этих нужд, алюминиевую ложку и спрятал ее за голенище. В эту минуту в прихожей раздался стук сапог, дверь широко открылась — и в горницу легким, стремительным шагом вошел молодой человек.

Он резко бросил ладонь к виску, сказал: «Здравия желаю» — и, щурясь, посмотрел на офицера.

— Это еще что за дядя? Изловили? Сам явился?

— Говорит, сам.

Сокк быстро прошелся по комнате, резко остановился, будто споткнулся, и мальчишеское его лицо осветила усмешка.

— Для меня, чай, припас?

Он кивнул на прапорщика.

— Для тебя, — не стал отказываться Вахрамеев. — Понятно, ежели он человек порядочный, а также коли кошки между вами двоими бегать не будут.

Помолчал немного, улыбнулся.

— Знакомьтесь: Сокк Роман Иванович, командир Петроградского полка, и Вострецов Степан Сергеевич. Оба воевали с немцами, оба — Сибирский корпус.

Комполка бросил на прапорщика быстрый, уже заинтересованный взгляд, склонил маленькую, гладко остриженную голову, однако руки не подал.

Вострецов с любопытством рассматривал офицера.

Первое впечатление осталось не в пользу Сокка. Его голова беспокойно двигалась на тонкой длинной шее, сердитые или, может, злые глаза были полуприкрыты веками, и странным казался голос, полный металла и совершенной уверенности в себе.

Сокк покосился на голую голову Вострецова, усмехнулся, спросил:

— А ты чего, дядя, постригся?

— А для того, племянник, что вшей не люблю, да и причесываться на позициях лишнего времени нет.

— Скажи-ка, все верно, — даже как бы удивился Сокк, ухмыляясь и вымеряя горницу длинными шагами.

— Посиди спокойно, Роман Иванович, — попросил Вахрамеев. — А Вострецов о себе расскажет. Послушаешь?

— Послушаю, ежели без брехни.

На калмыцком лице прапорщика закаменели желваки.

— Брешут собаки, паря, а я не пес. И повремени-ка чуток, не мелькай.

Сокк побледнел от обиды, вскочил со скамьи, но внезапно рассмеялся.

— А ты, я вижу, язва, дядя!

Вахрамеев поспешил вмешаться в перепалку.

— Садись, Роман Иванович. И помолчи. Начинайте, прапорщик.

— Можно и начать, — отправляя пустую трубку в рот, согласился Вострецов. — Рожден, стало быть, в Казанцево в одна тысяча восемьсот восемьдесят третьем году. Тридцать пять лет, выходит, без малого. А вот кто мои родители, а также брательники и сестры…

Уже наступила ночь, дважды заходил в горницу ординарец, жестами оповещая — «ужин!», но Вахрамеев, в свою очередь, подавал знаки, чтоб не мешал, а принес еду на всех. Однако и потом к тарелкам никто так и не прикоснулся.

Повесть Вострецова была уже в полном размахе, когда в горницу без стука вошел человек в кожаной куртке, перепоясанной солдатским ремнем.

Комбриг кивнул вошедшему, а Сокк привычно бросил ладонь к козырьку буденовки, и Степан понял: это кто-то из штабного начальства, а может, и комиссар бригады.

Вошедший присел на лавку у печи, положил крупные рабочие руки на колени и, склонившись немного вперед, стал внимательно слушать Вострецова. Иногда он задавал вопросы, уточнял подробности и снова замолкал, не отвлекая себя ни табаком, ни прогулками по комнате.