Бирюков прервал на полуслове ознакомительное собеседование с прибывшим час назад в его распоряжение лейтенантом Карцевым и повернул голову к двери. Через пару секунд снаружи донесся звук взрыва.
— Третий день в это же время, — сказал Бирюков.
— Обстрел? — спросил Карцев.
— Да, минометный. С двенадцати до двух, двадцать четыре мины.
Дверь распахнулась, и в блиндаж один за другим ввалились несколько солдат.
— Романов! А где Никольский? — спросил Бирюков.
— Рыл окоп на северном склоне. Наверное, там и остался, — ответил сержант.
Бирюков со вздохом поднялся из-за стола, надел бронежилет, каску и стал смотреть на часы. Дождавшись очередного взрыва, он вышел из блиндажа. Солдаты после его ухода занялись кто чем — трое легли на кровати, двое сели за шашки, сержант взял гитару и тихонько наигрывал незнакомую мелодию. Карцев разглядывал солдат, пытаясь обнаружить в их облике что-то необычное или особенное, но вид их был вполне обыденный — выгоревшая форма, молодые загорелые лица. Они тоже с любопытством поглядывали на Карцева.
— Служить у нас будете? — спросил сержант.
— Да.
— А откуда вы родом?
— Из Москвы.
Сержант хотел спросить еще что-то, но вслед за взрывом мины послышалась ругань старшего лейтенанта, затем открылась дверь и в блиндаж вошел парень в трусах, кедах, с автоматом на плече и сигаретой в зубах. За ним появился Бирюков.
— Никольский! — закричал он с порога. — Здесь не курят!
— Где же курить? — обиженно спросил парень, гася сигарету о стену. — На улице нельзя, здесь тоже нельзя.
— Что ты все время придуриваешься?! — Бирюков, видно, здорово разозлился. — Курить и любоваться пейзажем в ямке под обстрелом — не храбрость, а дурость!
Никольский снял с плеча автомат и присел на корточки у стены.
— Дуракам легче живется. Поэтому я с детства стараюсь влиться в их ряды, — сказал он серьезно.
— Хочешь пораньше дуба дать от шального осколка? — язвительно осведомился Бирюков.
— Наоборот. Говорят, дуракам везет.
— Ладно, хватит! — Бирюков махнул рукой. — С тобой спорить бесполезно.
Никольский довольно ухмыльнулся. Бирюков подошел к столу положил на него каску, сбросил на скамью бронежилет. Достав и расстелив на столе карту, он сел и уставился на нее, постукивая пальцами по каске.
— Вертолетчиков надо вызывать, — задумчиво проговорил он.
— Они на вас зуб имеют, — подал голос Никольский. — В марте по вашему вызову они две метлы{Метла вертолет (жарг.)} потеряли.
— Я же их не по собственной прихоти вызываю, — резко возразил Бирюков. — Надо же определить, где спрятана эта проклятая батарея и ликвидировать ее.
— Тоже верно, товарищ старший лейтенант, — легко согласился Никольский. — Надо определить и ликвидировать. — Помолчав, он добавил:
— Батарея стоит за северо-западным бугром. Судя по частоте выстрелов, не более двух минометов, значит, один ДШК{ДШК крупнокалиберный зенитный пулемет.} в прикрытии. Итого не больше дюжины бандюг.
— Как же ты углядел, что за северо-западным бугром? — недоверчиво поинтересовался Бирюков.
Весело улыбаясь, Никольский смотрел на него.
— Когда я курил и любовался пейзажем, — неторопливо-спокойно заговорил Никольский, — я увидел, как на вершине бугра что-то на миг блеснуло. Через пару минут — то же самое на том же месте. Это мог быть только бинокль корректировщика.
Высказавшись, Никольский продолжал все так же смотреть на Бирюкова. «Как он не устает сидеть в таком положении?» — удивленно подумал Карцев.
— Логично, — после раздумья констатировал Бирюков. — Молодец.
Никольский артистично изобразил скромно-застенчивое удовлетворение от похвалы командира — потупился, смущенно улыбнулся. Впрочем, он почти сразу же принял серьезный вид.
— Товарищ старший лейтенант, до них всего минут сорок ходьбы, — сказал он. — Разрешите мне пошуровать, пока еще есть время до конца обстрела. Я прикинул, как к ним незаметно подобраться. Все равно ведь в такую жару метлы плохо держатся в воздухе.
Сержант, давно уже отложивший в сторону свою гитару, довольно громко присвистнул. Шашисты прервали партию, да и остальные солдаты с интересом наблюдали за происходившим. Лицо Бирюкова стало опять недовольным:
— Снова за свое, Никольский? — сказал он. — Опять на рожон лезешь? В одиночку подвиг Геракла совершить желаешь?
— Ну, не обязательно в одиночку, — ответил Никольский. — Может, еще кто-нибудь захочет пойти. Достаточно трех, от силы четырех человек. Толпа в данном случае ни к чему.
Бирюков задумался, упершись взглядом куда-то повыше двери. Солдаты тоже разбрелись глазами кто куда. Сержант снова взял гитару и медленно перебирал струны. Никольский в ожидании прикрыл веки. Только Карцев с любопытством разглядывал всех поочередно.
— Ну так что, есть желающие прогуляться? — спросил наконец Бирюков, оторвав взгляд от стены и переведя его на солдат.
Сержант, почувствовав на себе вопросительный взгляд Бирюкова, спокойно сказал:
— От моего прадеда, участника империалистической войны, осталась солдатская заповедь: никогда ни от чего не увиливай, но и сам никогда ни на что не напрашивайся. Так что, товариш старший лейтенант, если прикажете — пойду, а так — нет.
Один из шашистов, здоровенный ефрейтор с каким-то детским лицом, кашлянул и не совсем уверенно проговорил:
— Я, пожалуй, пойду.
Никольский приоткрыл веки, глянул на ефрейтора и почему-то хмыкнул. Больше добровольцев не находилось.
— Я тоже хочу пойти, — сказал Карцев.
Все это время он чувствовал себя здесь лишним или посторонним, поэтому-то он и произнес эту фразу. Впрочем, и теперь, под пристальными взорами солдат (а Никольский к тому же иронически улыбнулся), Карцеву было как-то неуютно.
— Нет, — Бирюков покачал головой. — Ты здесь первый день. Я даже не знаю, как ты стреляешь.
— Стреляю я очень даже неплохо, — уверенно ответил Карцев. Он действительно хорошо стрелял. Однако Бирюков опять с сомнением помотал головой.
— Извините, товарищ лейтенант, — сказал Никольский. — У вас ведь, прошу прощения, нет опыта в таких делах. Как же вы будете сейчас нами командовать?
— В этот раз я буду следовать вашим указаниям. Кстати, время-то идет. Я думаю, не стоит затягивать выход.
— Верно, — подтвердил Никольский и посмотрел на Бирюкова.
— Ладно, пойдете втроем, — решительно сказал Бирюков. — Никольский — старший. Собирайтесь.
Никольский подошел к своей койке, надел штаны, лежавшие на табуретке возле нее, и прямо на голое тело бронежилет.
— И каску, Никольский, — строго сказал Бирюков.
Никольский поморщился и надел каску.
Карцев и ефрейтор тоже надели бронежилеты, каски. Все трое взяли автоматы, по три магазина к ним, по четыре гранаты.
— Ну, вперед на врага, — Бирюков посмотрел на часы. — До конца обстрела осталось час двадцать. Успеха вам!
Никольский, за ним ефрейтор и последним Карцев вышли из блиндажа. В двери Никольский обернулся:
— Пригнуться и бегом за мной.
Пробежав мимо бетонного квадрата вертолетной площадки, они спустились на южный склон и выпрямились в полный рост. Здесь корректировщик уже не мог их заметить. Никольский снял каску и ловко приторочил ее к ремню. Поравнявшись с окопом, он поднял руку и весело сказал сидевшему в окопе пулеметчику:
— Прощай, родина!
— На охоту, что ли? — сплюнув, спросил пулеметчик.
— Да нет, просто прогуляться, подышать свежим воздухом. Засиделись мы в блиндаже, — серьезным голосом ответил Никольский.
Они спустились в ложбину, редко заросшую кривым кустарником и какой-то жесткой на вид травой. Спускаться оказалось не так легко, как ожидалось Карцеву — постоянно приходилось притормаживать.
Не дойдя до дна ложбины, Никольский повернул вправо, в колючие заросли выше колена.
— Внизу заминировано, — обернувшись, объяснил он Карцеву. И добавил, обращаясь к ефрейтору: — Степа, будь осторожен. Если ты загнешься, Красная Армия будет уже не та. Где она возьмет второго такого образцово-показательного ефрейтора?
Тот недовольно засопел.
— Брось, Степа, не обижайся и не переживай, — Никольский рассмеялся. — Получишь ты в конце концов свою медаль. Вернешься домой — все саратовские девки по тебе сохнуть будут!
— Вовсе я не из-за медали пошел! — обиженно-зло буркнул ефрейтор.
Никольский снова рассмеялся. Хотя он и нравился Карцеву, было как-то неловко слушать насмешки над очевидно простоватым ефрейтором. Но и вмешиваться не хотелось — Карцев все-таки по-прежнему чувствовал себя посторонним.
— Я вот ясно почему иду, — опять заговорил Никольский. — Просто мне интересны всякие такие дела. А медаль мне все равно не светит.
Никольский приостановился, внимательно осмотрел окрестности впереди и с флангов, потом обернулся — не отстают ли остальные, и продолжил:
— Да и не стоит медаль твоей, Степа, или чьей-нибудь еще жизни.
На этот раз рассмеялся ефрейтор. Он смеялся долго, взвизгивая и мотая головой.
— Лев Толстой какой нашелся! — проговорил он сквозь смех. — А у скольких ты сам жизни отнял, а?
Никольский молча перескакивал с камня на камень. Карцеву очень хотелось услышать ответ, он даже почти обогнал ефрейтора, но Никольский лишь неутомимо двигался вперед.
— У шестерых, — через несколько минут наконец ответил он. — У шестерых, как минимум. Но я считаю, меня оправдывает то, что мы были примерно в равных условиях — они все тоже могли меня убить.
Карцев начал уставать. Теперь он с трудом поспевал за ефрейтором, все чаше спотыкаясь. К тому же здорово мешала каска — все время норовила куда-нибудь съехать, пот из-под нее заливал глаза. Ремень автомата все сильнее давил на плечо, гранаты и магазины тоже стали казаться значительно тяжелее, чем в начале пути. Обернувшись в очередной раз, Никольский, по виду как будто ни капли не уставший, наверное, понял состояние Карцева, остановился и объявил перекур.
— Осталось совсем немного — минут десять хода, товарищ лейтенант, — успокаивающе сказал он, закуривая.
Карцев тоже закурил и после второй затяжки пожалел об этом — пересохшее горло неприятно продрало дымом.
— Вы какой институт закончили, товарищ лейтенант? — спросил Никольский.
— А откуда ты знаешь, что я не кадровый? — поинтересовался Карцев, назвав свой институт.
— Вас, двухгодичников, за версту различить можно по виду и даже по лицу, — усмехнулся Никольский.
Карцев, изредка, почти без удовольствия затягиваясь сигаретой, но почему-то не решаясь бросить ее, заметил в бронежилете Никольского, прямо напротив сердца, маленькую дырочку.
— Снайпер уложил предыдущего хозяина этой жилетки, — объяснил Никольский. — Английская винтовка «Бур» образца 1892 года, прицельная дальность — два километра.
— Значит, бронежилет не спасает. — разочарованно протянул Карцев.
— Смотря от чего, — спокойно ответил Никольский. — Говорят, из «Бура» на расстоянии двух километров можно насквозь пробить БТР.[1]
Карцеву стало очень неприятно, как будто в него уже целились этим самым «Буром». Он непроизвольно осмотрелся вокруг. Однако Никольский и ефрейтор невозмутимо сидели на камешках, и это несколько успокоило Карцева.
— Послушай… — не совсем уверенно обратился он к Никольскому. — Как тебя зовут?
— Вы же знаете — Никольским, — удивленно ответил тот.
— А по имени?
— По имени?! — еще больше удивился Никольский. — Я уже стал забывать, что оно у меня есть. Все Никольский да Никольский… Да у нас почему-то всех почти зовут по фамилиям.
— Но его ведь ты зовешь по имени, — Карцев кивнул на ефрейтора.
— Мое имя — Михаил, — обиженно отозвался ефрейтор. — А фамилия — Степанов.
— Просто укоротили, — улыбнулся Никольский. — Так тебе больше подходит — ты здоровый, простой и правильный, как дядя Степа. Даже Отец пару раз его так назвал!
— Отец? — удивленно переспросил Карцев.
— Это мы так Бирюкова зовем между собой. Он ведь нас кормит и лупит, если еть за что. В переносном смысле, конечно, — объяснил Никольским. Не подумайте, что занимается рукоприкладством.
Никольским встал, затоптал окурок, махнул несколько раз руками, взял автомат.
— Пойдем, что ли? — спросил в пространство.
— Последний вопрос, — торопливо сказал Карцев, поднимаясь. — Если не секрет, почему тебе медаль не светит?
Никольский задумчиво посмотрел на Карцева.
— У меня репутация подмочена. Имею несколько взысканий от самого командира полка. К тому же прибыл я сюда из учебки сержантом, но дослужился до рядового.
— Разжаловали? За что? — поинтересовался Карцев.
— За неправильный переход улицы.
— Понятно, — кивнул Карцев.
— Да нет, я не скрываю. За употребление спиртных напитков.
Никольский повернулся и быстро зашагал вперед. За ним, как и раньше, ефрейтор, последним — Карцев. Чем дальше, тем больше Карцеву становилось не по себе. Никольский, да и ефрейтор тоже, вели себя так, будто четко знали, что им предстоит делать. Для Карцева же впереди была только неизвестность.
