Нам расставаться долго надо:
Едва встречались мы с тобой.
(Так на граните Петрограда
Заря прощается с зарей.)
Глаза прозрачны без пощады,
Нет сил нарушить эту тишь…
Что расставанье вся отрада,
В том никого не убедишь.
Ну кто не скажет, что нам надо
Так страшно на земле любить.
И самой нежною наградой
Ты можешь сразу все убить.
Когда судьба шершавой ставней
Придавит иссушенный ум
И все слова тревоги давней
Размоет душной крови шум,
Тогда беру слова чужие
И обнажаю голос мой,
Стихи застывшие, немые,
Стараюсь напоить собой.
Сначала голос глух, неловок,
Как грубый шов, звучит расчет:
Но вот, прорвавши затхлый полог,
Он — полный и густой – течет.
……………………………………
И вот уж голос мой не голос:
Он только стон, он – всхлип немой, –
И горький ветр грудную полость
Сосет и тянет за собой.
Как будто вихрь от стаи крылий, —
Он хлещет, раздувая жар
В золе потухшей, где в бессильи
Лишь сладкий теплится угар.
Он полыхнет — и легче стану,
И полечу – соединюсь,
И опаленными устами
В дыханьи стаи захлебнусь.
Какая тень связала их
Меж стен, где воздух весь изучен?
Здесь тишина рождала стих,
И стих был тишиной измучен.
Скитался он по голосам,
Как ангел, потерявший крылья,
Еще тянулся к небесам
Из забродившего бессилья.
Растаявшим с небес крылом
Стекала темень с края крыши.
Был голос собственный в былом
Чудесней ангельского слышен.
А свет стал тусклым и пустым,
Как сон забывшего о рае.
Струились голоса сквозь дым,
В глазах лишь пепел оставляя.
Быть может, вздох один живой —
И облетел бы сонный пепел,
И сразу свет иной — большой
Друг в друге каждый бы заметил.
Но вздоха не родил никто.
Грудные клетки заржавели.
Злорадствуя, в ответ на то
Часы о вечности скрипели.
Тамаре Тукалевской
В узорах голого окна
Молчит непрошенная стужа.
Я погружаю взор до дна,
В замерзших сновиденьях ужас.
Бессонницею раскален,
Он кропотливо звезды плавит.
Но снова мертвой формой сон
Потеки горькие оправит.
Не перелить жестокий след
В мечты причудливую форму.
Мой комнатный померкнет свет
В осколках сумрачного шторма.
У жесткой грани изнемог:
Там — сумерек навес трепещет,
Здесь — в стоэтажный потолок
Мой вздох перегоревший плещет.
Нет, лучше — обнаженный лед,
Рванувшись в вихрь стеклянной пыли,
Метнет лицом и вдруг сотрет
Морщины горестных усилий.
Следов разновременных слой
Металлом сразу перережу,
И ветер захлестнет сквозной:
Пусть оголяющий, но — свежий.
Г. Семеновой
Узор легчайший на окне,
И песенка в трубе пустая.
За тонкой гранью на дворе
Слепая стужа нарастает.
Не так ли твой застывший взор:
Тревоги скрытой отраженье.
И твой забавный разговор —
Лишь отплеск горького смятенья.
В моей каморке есть окно —
Его светлее нету.
Игрою света все полно
Оно зимой и летом.
Когда весною все полно,
Как пеной — выше края,
Захлебывается оно,
Потока не вмещая.
Когда же день, веселью рад,
Спокойно отдыхает,
Оно, как в первый день, свой взгляд
Вслепую расширяет.
И вечера последний луч,
Случайно отраженный,
Летит, и грустен и тягуч,
В приют мой затаенный.
И даже ночью скудный свет,
В чужих дробяся стеклах.
Всегда прибережет привет
В своих лучах поблеклых.
Да, счастлив я! Зави дно вам?
Как мне чужое видно,
Так счастья не увидеть вам:
Так сладко и обидно.
Как страшно после солнечной разлуки
Нам встретиться – и не узнать себя.
В карманы глубже погружаешь руки,
Так безнадежно сам себя любя.
Задумался и вот – почти наткнулся:
Перед витриною сутулая спина.
Ты вздрогнул и едва не улыбнулся…
В стекле рука его отражена.
Но, воротник подняв, проходишь мимо.
А ветер всё по улице метет…
Ты обернешься: так же у витрины
Твой друг чего-то бесконечно ждет.
Алле Головиной
Слышно все до дна. Солнце тяжелеет.
Сонная струя из глухих времен.
Это ли – весна! Такою скукой веет.
Сердце тяжелеет сквозь легчайший сон.
Сердце птицей пленной за глухой оградой,
Только через сумерки перемахнет крылом, –
Ночью, как и днем, – унылая услада,
Омут откровенный плещет о былом.
Но совсем охотника нет до птицы редкой,
Людям скуки пленница больше не нужна…
Сердце в клетке звонкой, сердце в тесной клетке.
– Так зачем же солнце, так зачем весна?
Мы встречаемся, как будто не видались,
Говорим слова из глубины,
И в ответ из затаенной дали
Слабый голос погружает в сны.
Мы сошлись у ангельской постели,
Нам склоняет голову тоска.
Мы казалось бы веками пели,
Если б грудь не так была узка.
Слишком рано мы лететь решились,
Детскую мы надорвали грудь;
Ослабев, под крышу мы забились:
Может, буря распахнет нам путь.
А пока друг друга мы встречаем, –
Каждый скажет, что во сне видал, –
И глаза навстречу раскрываем,
Как колодец тысячи зеркал.
