Время вышло
Гедымин Анна Юрьевна — поэт, лауреат нескольких литературных премий. Живет в Москве.
* *
*
В городе, где трава
Вспоминается только из чувства протеста
(Взгляните на это гладкое место —
Здесь могла быть трава!);
В городе, где скорее ночь, чем зима,
Где скорее в метро, чем пешком по скверу,
И где многие понимают карьеру
Как возможность из панельных в кирпичные
переехать дома;
В городе, где зонтов и крыш торжество,
Когда-нибудь и тебя самого
Не станет — за сроком давности
иль по случаю смены места.
Не знаю, чего из этого пожелать, —
Таких, как мы, прошла здесь целая рать,
А в чем смысл их движенья,
по-прежнему неизвестно.
* *
*
О дни предосенние,
вереница блаженных дней!
На счастье настраиваться
с каждым годом трудней.
А после останется
в небе горстка огней,
И ни притронуться,
ни присоседиться к ней.
О дни предпоследние,
уж больно вы хороши
Для неприкаянной
и небезгрешной души...
* *
*
Лес предзимней зиял пустотой...
Помню слякоть и чувство тревоги
И отчетливый куст золотой,
Голосующий у дороги.
Вроде выболела до дна
Эта осень.
И нате вам — милость!
Но из тысячи душ ни одна
В странном месте не притормозилась.
Вот он — миг, предвещающий крах!
Ох, припомнит судьба нам истица,
Как молили о мелких дарах,
Чтобы мимо щедрот проноситься!..
* *
*
Ветер разнообразен:
В паре с огнем
Похож на цветок в вазе,
Вместе с вольной водой
Образует прибой
(Ты когда-то шутил —
Как мы с тобой).
Не промчит стороной,
Как экспресс в Новый год,
Он навеки со мной,
В отличие от.
Даже в зимнем бору,
Где и жизни-то нет.
Если умру,
Не он ли загасит свет?..
Вопросы
Когда его проклял друг и родня,
Она, погрустнев, спросила:
“За что ты, чудак, полюбил меня?
Ведь я совсем некрасива...”
А он улыбнулся в ответ и сказал:
“За все: за походку, голос, глаза”.
А годы спустя, на исходе сил,
Она рванулась в вопросе:
“За что? За что ты меня разлюбил!
За что, окаянный, бросил!”
А он усмехнулся в ответ и сказал:
“За все: за походку, голос, глаза”.
* *
*
Ты думал: пусть одиночество,
только бы не воскресные
Хождения, дни рождения…
Уж лучше к былым подружкам.
…В парке, где только местные,
Похожий на наваждение
Шахматист
сумерки разливает по кружкам…
Озеро, звездами запорошено,
Смотрит в небо
по праву единоверца.
…Научившийся быть нежданным,
потом — непрошеным,
Ты не смог одного:
nbsp; совсем исчезнуть из сердца…
* *
*
Мы поедем по мокрым улицам,
без труда обгоняя ветер
И не очень задумываясь,
день это или ночь, лето или зима.
Даже странно, что в городе,
спроектированном кем-то третьим,
Возможны такие наши с тобой
расстояния и дома.
А то, что время остановилось, — нет,
просто оно уже вышло.
И мы, как дети,
когда дочитана сказка, но еще не погашен свет,
Глядим жадно и пристально
и вслушиваемся в то, что слышно,
На каждый наш вдох и выдох,
на жизнь, на ошибки — в ответ.
Трапеза богомола
Орлова Василина Александровна родилась в поселке Дунай Приморского края в 1979 году. Окончила философский факультет МГУ. Прозаик, эссеист, автор книг «Вчера» (М., 2003), «Стать женщиной не позднее понедельника» (М., 2005), «В оправдание воды» (М., 2005), «Пустыня» (М., 2006). Живет в Москве. Постоянный автор «Нового мира».
Глава 1. Притаился
В одном из переулков близ Тверской стоял дом как дом. Там в квартире на пятом этаже, в полутемной прихожей, высилось грозное старинное зеркало. Оно удваивало вешалку с десятком разноцветных шарфов и зонтов, полку для обуви, паркет, бесцветные обои, кусок двери на кухню, украшенной витражом, и всякую мелочь вроде “ложки” с пластмассовой головой коня, которую, впрочем, еще называют “рожком”.
— Убранный предмет в зеркале не виден. Зеркало не стремится отражать то или иное: видит, что дают. И заметьте, не выказывает по этому поводу удовольствия или неудовольствия. Не разбирает. Отражает все.
— Кроме ударов…
Анна оглядывала комнату. Она здесь впервые. Хозяина еще нет — их привел сюда Павел, который теперь прятал в карман ключи. Веников сел на стул, положил ногу на ногу и ссутулился еще сильнее. Анна хотела спросить: “Тебе вообще-то удобно, Семен?”
Сдержалась.
По стенам детские фотографии: домохозяин одно время преподавал в бакинской гимназии. Рисунки. И еще фотопортрет: светлое, летнее лицо в золоте соломенной скирды — Павел.
— Ты похож тут на Че Гевару.
— Там с обратной стороны есть надпись, на кого я похож…
Анна осторожно отогнула глянцевый край. Рукой самого Павла выведено: “Недаром помнит вся Россия про день Бородина”.
— А угадай, чьи рисунки?
— Марата?
Так звали здешнего обитателя.
— Нет.
— Что, твои?..
Забурчал, закипая, чайник. Павел вынимал из пакета булки, печенье, конфеты, купленные здесь же, поблизости, в сверкающем электричеством и лепниной Елисеевском.
— Дай поучаствовать, — сказала было Анна, потянувшись к сумке за кошельком.
— Нет, пожалуйста. Я сам. Нам же не просто так выдают, деньги надо еще осваивать… Представительские расходы.
Веников все сутулился: он переживал сейчас тяжелые времена, жена рожала. Наверняка у него ни гроша.
Поднимались по лестнице, ненамеренно рассредоточась, как и на улице, — Павел, Анна, Семен. Она сказала:
— Между прочим, Веникову всякое лыко в строку. Смотри, как бы не описал встречу в одной из повестей…
Рисунок, пришпиленный в уголке за шкафом, был не очень профессиональный. Анна наметанным глазом видела легкую кривизну эллипсов, и вообще он был “недотянут” — слишком светлый.
Павел безостановочно говорил. Длинные темные волосы, щегольская бородка, ладный, лаконичный в жестах.
— Кому сколько кофе?
— Пол-ложечки, — откликнулась она.
— Пол-ложечки? Ты что, сердце бережешь?
— Знаешь, да…
В автомобиле двое. Парни.
— Ну и как насчет потусить сегодня вечером?
— “Флегматичная собака”? “Короткая юбка”? “Маккои”? “Петрович”? “Гоголь”?
— Кто из нас настоящий знаток клубной жизни — ты или я?
Сон в метро. Сверхскоростное беспокойное состояние на грани сна и бодрствования: людей, сиденья, поручни, рекламу ты уже столько раз видел, что больше не надо открывать глаза. Сквозь закрытые веки настырно проступают все те же картинки. Острая грань удерживается мерцающим сознанием: уходить в сон из общественного транспорта небезопасно...
— Я всего лишь офисный клерк.
— Ага. А я — станционный смотритель.
— Плохо то, что все не по-настоящему с нами происходит. Вот оно и гаснет...
Сергей взял сигарету, подсветил зажигалкой с цветным стилизованным листиком острой марихуаны.
— А? “Европа плюс”. Чего ты сказал? Как — не по-настоящему?..
Музыка у Рамзана была в машине что надо: четыре колонки по углам. Оттого авто грохотало, как огромная консервная банка с железными детальками, катящаяся под уклон.
— Слушай, да уверни ты эту мутотень.
— А мне нравится.
— А мне не нравится.
— Как не по-настоящему, я не врубился что-то.
Рамзан поискал, пощелкал пультиком, сделал потише. “Рукой проще, вот понты — обязательно пульт ДУ…” — отметил Сергей.
— Ну не может же быть, чтобы это была жизнь, сам понимаешь.
Сергей вдунул дым тоненькой струйкой в приоткрытое окошко, в подсиненную неоном “Джекпота” морду улицы.
— Да, точно. Жизнь — когда “хаус”, и стены обклеены газетой, и бар с пятьюстами напитками, и девочки на танцполе. Это я прорубаю.
— Было бы слишком просто, хотя в такие моменты на самом деле ты уже вштыренный. На всякую тупку не пробивает. А вообще все — офисы, казино, кафе, витрины, лестницы, супермаркеты на километры, переходы, паспорта, менты…
— Плохая ассоциация! Включи ассенизатор.
По той стороне улицы мимо “Версаче” шла длинноволосая.
— Гребаные пробки.
— Конечно, ты можешь сказать, что мы и так сжаты со всех сторон…
— В шесть часов вечера все еще на Тверской-Ямской — будь уверен.
— Но я сейчас говорю не об этом…
— А о чем же ты тогда, мать твою, говоришь?
— Это ты — мать твою, урод.
— Ну, на каждый матюк нельзя обижаться, интеллигент ты хренов.
— Ладно, проехали. Не вмажешься все равно.
— А, пошел ты.
— Пошел ты.
ОНИ — ВСЕ — ЯВНЫ И СУЕТЛИВЫ. Они нетерпеливы, сиюминутны, беспечны. Легко поддаются иллюзиям, легко впадают в эйфорию, легко — в страх и панику. Страх парализует их еще до прихода боли. А когда приходит боль, то она их просто убивает. Именно так, их убивает боль, а не что-то другое. И они должны благодарить смерть за ее приход. Только она делает их свободными от бесконечности их несовершенств…
А еще они не способны к знанию. Настоящему знанию, бесстрастному, отделенному от “нравится” и “не нравится”. К тому знанию, которое должно лежать в основе всего. Нет, они все живут преимущественно в области чувств. Они предпочитают жить в той части огромного многоуровневого мира, что является праздником. Все другие части этого мира, где существуют необходимости, где необходимость властвует, где тебе нужны лишь ничем не испорченные безусловные рефлексы и голый расчет, их пугают.
И поэтому они не умеют побеждать. Что такое “побеждать”? Это абсолютное желание возможно большего и умение довольствоваться абсолютно малым. И способность во всеоружии ждать своего часа, минуты, мгновения — сколь угодно долго. Если понадобится — вечность…
После того как полазила вдосталь по клубным предложениям и ничего особенного не обнаружила, Катя Хохлома решила, как она говорила, “помучить внутреннего шопера”. Зашла на сайт, где рекламируют автомобили. Насекомые жуки. Глянцевый хитин их крыльев. Блеск бамперов, фар, никелированных поверхностей.