Со стихами Васыля Махно я познакомился несколько лет назад, листая двуязычную антологию «Из века в век. Украинская поэзия», вышедшую в Москве в серии, представляющей славянские литературы. Два стихотворения этого поэта, напечатанные в ней, показались каким-то странным образом наиболее близкими лично мне, моим собственным ощущениям и взглядам на сущность поэзии, хотя сделаны они были совершенно по-другому, находясь внутри иной языковой стихии, с иной оптикой, более приближенной, что ли, к объекту.
На просторах Интернета легко отыскался и его американский сайт со стихами и эссе (http://vasylmakhno.us). Стихи меня поразили разнообразием строфики и метрики, прихотливым рисунком рифм разной степени точности, сложными синтаксическими периодами и вообще своей богатой стиховой фактурой, а эссе — свободой суждений и широтой взглядов, сугубым интеллектуализмом и каким-то вдумчиво-трепетным отношением к явлениям мировой литературы и культуры.
Чем больше — осознанно или неосознанно — поэт вбирает в себя поэтических систем и мировоззренческих точек отсчета, тем богаче и глубже становится его собственная поэзия. Истоки оригинальной поэтики Васыля Махно видятся не только в непосредственном обращении к поэтам «расстрелянного возрождения», для украинской поэзии сравнимого по значению с нашим Серебряным веком, но и в уверенной ориентации на лучшие достижения европейской и американской поэзии XX века.
Книги стихов Васыля Махно не похожи одна на другую. Каждая — новая поэтика, новый взгляд, новое измерение. Может даже показаться, что написаны они вообще разными поэтами. Особенно заметные перемены и сдвиги произошли именно после его переезда в Штаты. Что при этом их роднит и делает единым, продолженным во времени поэтическим высказыванием — так это общая музыкальная тема, разрабатываемая на разные лады. Музыка жизни и музыка языка, то расходясь, то сливаясь друг с другом, наполняют поэта иной музыкой — музыкой поэзии, всякий раз неожиданной и смелой.
Я не считаю поэтический перевод соперничеством, скорее — сотрудничеством в деле донесения мыслей и ощущений иноязычного автора до читателя, привязанного к иной — в данном случае русской — поэтической среде, а значит, и к существующим в ней традициям и контекстам. Было бы что переводить, а к а к — задача переводчика. В стихах Васыля Махно этого что предостаточно, и поэтому переводить его стихи на русский, как, впрочем, наверно, и на любой другой язык, — дело непростое, но благодарное.
Переводы, представленные в настоящей подборке, призваны показать различные виды и грани поэтического творчества одного из лучших, на мой взгляд, поэтов, пишущих сегодня на украинском языке.
Максим Амелин
Особенно донимающими
этим вопросом оказывались
(и оказываются) интервьюеры
— А вы не родственник?
— А может, все-таки родственник? Скажите, теперь вам за это ничего не будет
Вспоминается мне
старая пединститутская библиотекарша в начале 80-х
когда я заполнял читательский формуляр
как ужаленная — переспросила
— Махно?!!! Малый, да как же ты сюда поступил?
словно за мной стояли Петлюра Бандера и еще несколько
совсем нежелательных для советской историографии персонажей
но куда ж их девать
А один редактор «толстого» в те времена журнала
который издавал ЦК ЛКСМУ
посоветовал подобрать псевдоним сокрушаясь
что он никак не сможет объяснить там…
(и закатил глаза аж под самый потолок) что я не родственник
Нестора Махно
и таинственно добавил
будто мы с ним участвовали в антигосударственном заговоре:
— Вас не напечатает ни один журнал. Подумайте над этим
молодой человек
Что я должен был ему объяснять
что вообще не представляю откуда в деревне Дубно возле Лежайска
(современная территория Польши)
взялась фамилия Махно
и что полдеревни писалось:
либо Махно либо Гоголь
Помню в фильме «Хождение по мукам»
время от времени крутившемся по центральному телевидению появлялся
Нестор Иванович которого играл Борис Чирков — лохматый
с какой-то анархической бесшабашностью пел «Любо, братцы, любо»
все время пил водку изъяснялся
на революционном сленге и люто ненавидел коммунистов
Собственно эту ненависть Чирков сыграл особенно убедительно
как проморгали цензоры — непонятно
На следующий день в школе мои одноклассники
живо и громко обсуждали фильм
неоднозначно кивая в мою сторону
И хоть я вовсе не походил на своего гуляйпольского однофамильца —
но его карикатурное изображение
было мне особенно неприятно
Мои родители развелись когда мне исполнилось 5 лет
С отцом я не общался
А мама никогда мне ничего не объясняла по поводу фамилии
Нашу она поменяла на фамилию отчима
и с той не было никаких проблем
Хотел я того или не хотел но Нестор Иванович Махно
вместе со своим 70-тысячным войском
сопровождал меня повсюду
не всегда побеждая
моих одноклассников-недругов
или трусливых редакторов литературных журналов
или — потом — назойливых интервьюеров
Собственно где-то в возрасте 10 или 11 лет
когда меня избила шайка сорванцов из соседнего дома
именно из-за фамилии
я начал придумывать истории
что как хорошо было бы если б Нестор Иванович
приехал на своей тачанке со всем своим войском
и припугнул моих обидчиков
Я представлял как они распустили бы нюни
перед строгим взглядом батьки Махно
а он бы посадил меня возле себя на тачанке и
— на зависть им — разрешил подержаться
за холодные ручки пулемета
Но он никогда не приезжал
Времена изменились:
в Украине чтут Нестора Махно —
одни говорят что это хорошо другие — что плохо
создают Общества его имени,
открывают музеи —
понаиздавали его Воспоминания и кучу беллетристики
изучают анархизм и его военную тактику со стратегией
Мои дочери уже не станут краснеть и стесняться
приехавши в Украину и заполняя таможенные декларации
что их фамилия у кого-то может вызвать отвращение
или иезуитский вопрос: А вы не…
Их также будет оберегать Нестор Махно
с 70-тысячным войском
добродушно подмигивающий
стоя на площади в Гуляй-Поле
1920 года
где кони ржут как иерихонские трубы
и камыши сабель шуршат
и какое это имеет значение родственники мы или нет
а если кто-нибудь снова спросит меня: А вы не…
то я с радостью отошлю его к этому стихотворению
указав название издания и страницу
и возможно это будет его первая встреча с поэзией
и тут Нестор Иванович сослужит службу…
Перевод Максима Амелина
жизнь океаном пахнет — пахнет рыбой, испытывающей судьбу на дне
корабля жизни — наряду со скелетом рыбы подвешенном на стене
да еще несколькими открытками из дальних 60-х, валяющимися среди
старых вилок и ложек — немытых стаканов — CD
перспектива побега грустна — но существуя внутри пейзажа поэт
разрушает его посредством себя — позабыв что количество лет
помноженных на съеденный харч подтверждает тот постулат
что моль невозможно вывести — а едомые рыбы к счастью не говорят
иногда навещает муза — худосочна, стара: лицо словно мятый кошель
они пьют вместе кофе — он ей читает стихи — но с ритма сбивает шелест
океана — выходит, что как ни пиши для всех — аксиома не подтвердится
что всем необходимы слова, напоминающие запятую — жирафа — птицу
землю что стала землей — из ничего нечто — из будней полных тоски —
материю строчек
сотканных из дыхания слов — из блаженства невиданного — так как хочешь
верить наималейшему из предметов нагретых за день — приникаешь сердцем
руками
что за дело сохраняет тепло ракушка зеленая камень
в жестянке вода для бритья — пятнадцать рыбин на леске — точно
монисто — звенит на ветру — давно уже надо навесить прочный
замок поскольку мораль упала ниже нуля — чему порукой не только пресса
но цены на недвижимость и стихи известной в городе поэтессы
Перевод Марии Галиной
Голубь нью-йоркский летит над Бродвеем.
Хануки свечи сияют евреям.
Брайтон скупает водку и чай.
Вновь Рождество — три царя — полицейских
проблеск мигалок, что звезд Вифлеемских.
Вновь распродажа и снова печаль.
Вспорота ревом пожарных и скорых
тишь что сравнима с листом приговора
белым — лишь чаячьих букв череда —
или с налипшим на зонтики снегом.
В чайной нежданно встречаешься с беглым
словом погреться зашедшим туда
Зябко еще с декабря небоскребам
как на скамье подсудимых — всем скопом —
словно святым Николаям всех стран
схожим с подушками и с леденцами
в сахарной пудре — и с теми дарами
в святки что прячет колядник в карман
Можно пройтись — в самом деле — с пророком
по-над сугробами по-над Нью-Йорком
по-над Джуринкой[1] и в ней пескарьём
вместе со снегом у берега талым
знаемой чахлым шиповником тайной
и на колядках нажитым рублем
Пришлым в Нью-Йорк православным мирянам
колядовать в Офф-Бродвее с Вирляной[2]
не до Бродвея им здесь и снегов
длиннобудылых всех зданий соседних
саксов тромбонов серебряных медных
всяк восвояси убраться готов
Можно с собой прихватить — в самом деле —
слов чьи составы на Брайтон слетелись
кухни еврейской — гефилте фиш
черной икры — оренбургских пуховых
и как поэзию прозой сухою
пересказать эту стылую тишь
Старой знакомой зима по Бродвею
бродит где вещи вовсю дешевеют.
Весь в ожидании снега Нью-Йорк
частная жизнь засветилась огнями
слов никаких и не нужно меж нами
а над Младенцем — ухо и рог
Перевод Максима Амелина
в городе в коем сливаются джаз и помои
свора бездомных псов деревья и клумбы омочит
рыжая сука разгонит голубей и зрителей запоздалых
отвислые титьки втянет и вытянет лапы
музыка с черного входа и застоявшийся запах —
я среди площади — и лишь эхо гуляет по залу
этого театра — он прилег себе сытым бульдогом —
и суку-дворнягу площадью целой одолжил —
Богом прощенный и вовсе им в сентябре оставлен
просто бухой — забулдыга впавший в сон захолустный
в городе — кроме джаза — занятия есть и получше —
свидетели Иеговы — активисты «Просвиты»[3] — сектанты
музыка города в клапане бьется сердечном
всех его улиц расклад ею краплен и мечен
может украден у дующих пиво по подворотням
и у гудящих в крутых до утра ресторанах все ночи
шпарит она и по миске собачьей и по трубе водосточной
и согревает площадь опереньем наседки и плотью
рыжую суку прикормила бомжиха с баяном
раздувает меха словно легкие и орет полупьяно
долго кашляет и собаке служить подает команду
я забываю что музыка сделавшись ходким товаром
этому городу больше не верный друг и товарищ
но ведь бомжихе с псиной чем-то кормиться надо
я забываю каким ангорским мехом и лисьим
за музыку эту и бабье лето мы расплатились —
серебром почерневшим и дорогими вещами
«Пятый» троллейбус — дуга слетела — пропала тяга —
женщина за рулем — остановка в потемках — ватага
встреча с которой тебе хорошего не предвещает
я забываю про спетость общажного братства
мешанину разлук — доводящую до разврата —
легкого флирта — как вермута вкус и джина —
наши курящие споры — никто ни пред кем не виновен —
музыка эта по городу разносится будто новость
и я по бокалам ее разливаю неудержимо
я забываю свои стихи и даже их адресатов
поезд в Казатин — нолёвка — строй в казенных бушлатах
и на стене караулки надпись из букв огромных
«дембель неизбежен» — и про Афган песчаный
значит ничто не вечно кроме прощаний
и кто-то в письме с гражданки нет-нет о тебе да и вспомнит
я забываю как музыка города на Фабричной[4] являлась
сводом законов по-своему музыкального криминала
и пацаны привыкшие жить сообразно с ними
останавливали в темных углах фраеров и фраерш
и — на косяк и ширку — мигом их обобравши
фиксами посверкивали и ножичками выкидными
я среди площади стоя хочу обнять этот город
хочу тебе эту музыку передать из рук своих гордо
хочу кентов повстречать в «Музе»[5] — тамошний лабух
сунет тебе в карман свой сборник новых творений
и кофе закажет серой попахивающий горелой
в последние годы он пишет как курица лапой
я на площади стоя — поджидаю «Западный ветер»[6]
обещавший сюда вернуться — как памятник в бронзу одетый —
все четверо встанут в ряд не по алфавиту и не по росту
а ушлая молодежь поменяет «Козу»[7] на «Корову»
я хочу чтоб мы стали их джазом и рок-н-роллом
вместе с Бруклинским мостом
