Я примостился в хвосте вагона, неподалеку от кондуктора, насколько возможно втиснувшись между сиденьями, чтобы занимать поменьше места. В троллейбусе было тесно — палец не просунешь.
Позади меня стоял крупный дядя в черной полудошке, какие обычно носят хоккейные болельщики. Вдруг он заволновался, задышал и, наддав животом, спросил:
— У «Маяковского» выходите?
— У «Маяковского»? — переспросил я и поднял глаза кверху. — Знаете что, давайте так: до «Маяковского» еще семь остановок. Это, минимум, двадцать минут. Кроме того, разочка два-три на поворотах соскочит штанга — так что кладите все тридцать. Поэтому сейчас постоим спокойно, через пару остановок помаленьку начнем пробиваться вперед, а там поменяемся местами, и вы…
Дядька суеверно посмотрел на меня и так яростно полез вперед, словно троллейбус охватило пламя.
Меня он зацепил плечом, продавил до середины вагона и опрокинул на колени какой-то старушки.
«Нет худа без добра, — подумал я, тыкаясь носом в хозяйственную сумку. — По крайней мере—продвинулся».
— В центре сходишь, сынок? — улучив момент, спросила старушка.
— Отдыхайте, мамаша, — еще четыре остановки, — буркнул я.
Старушка поднялась, как загипнотизированная, прижала к груди сумку и молча стала проталкиваться вперед.
Я с трудом вывернулся, работая одновременно на кручение и изгиб, и в результате расположился спиной к движению. Теперь передо мной оказалась миловидная дама. У нее был спокойный профиль, трогательные ямочки в уголке рта, розовое ушко застенчиво выглядывало из-под берета.
В нервной обстановке вагона она была как глоток валерьянки, и я проникся к ней симпатией.
«Интересно, — подумал я, — правда это или нет: если долго и пристально смотреть на человека — он должен почувствовать взгляд и обернуться?»
Дама почувствовала. Она медленно повернула ко мне лицо и спросила:
— Через одну сходите?
— Да… То есть нет, — смешался я.
— Так что же вы стоите! — вспыхнула дама. — Стоит, как пень! — и нанесла мне короткий, но чувствительный удар бедром.
— Граждане, пройдите вперед! — крикнула кондуктор. — Впереди свободнее.
Я послушался совета и немножко прошел. Тем более, что миловидная дама как раз расчищала дорогу, энергично раздавая удары направо и налево тем самым способом.
Я бочком продвигался вперед и все время слышал, как меня неотступно преследует какой-то возбужденный гражданин. Когда мы остановились, гражданин положил подбородок мне на плечо и жарко зашептал:
— На следующей схоишь?
— Схожу! — сказал я, чтобы отвязаться.
— А он схоит? — спросил гражданин, указав глазами на впередистоящего.
— Почем мне знать? — огрызнулся я.
— А ты спроси, — настаивал гражданин.
Я спросил. Впередистоящий пообещал сойти.
— А перед ним схоит? — не унимался гражданин. Тот, что перед ним, тоже выходил.
— А дальше схоют?
— О, черт! — остервенился я и, расшвыривая локтями пассажиров, полез вперед.
Я добрался до самой кабины водителя и приник к ней спиной, втянув живот и распластав руки. Я почти впрессовался в стенку кабины — так, что теперь мимо меня можно было идти в колонну по три человека.
Путь был почти идеально свободен. Только напротив меня, нежно обняв поручень, стоял молодой человек. Но он никому не мешал. И ему тоже никто не застил. Видимо, молодой человек и сам чувствовал эту свою независимость — держался он довольно безмятежно и даже, вытянув трубочкой губы, чуть слышно что-то насвистывал.
Случайно молодой человек встретился со мной взглядом. В глазах его промелькнула тень тревоги. Он перестал насвистывать и раскрыл рот…
— На следующей, — опережая его, прохрипел я, — сходите?
Молодой человек покорно вздохнул, отжал ногой дверь и выпрыгнул на ходу.
Судили нас с удовольствием. Чувствовалось, что члены товарищеского суда соскучились по настоящей работе. Дом наш тихий, бесконфликтный. По контингенту жильцов, не считая меня да еще двух-трех человек, предпенсионный. Так что бури все отгремели. А тут — здрасте пожалуйста!
Нам для первого раза вынесли общественное порицание. Заставили помириться.
— А мы проконтролируем, — сказал председатель, — всем коллективом. — Он сделал широкое обнимающее движение. — Верно, товарищи?
Так в решении и записали: взять под контроль всего коллектива. Мы-то сами окончательно помирились уже после суда.
— Ты мне прости этого «барбоса», Ваня, — сказал сосед. — Прости лысому дураку.
— А вы мне — «старую кочерыжку», Иван Никифорович. Молодой я, глупый.
— Эх, чего там! — махнул рукой сосед. — Возьмем, что ли, маленькую?
Мы взяли маленькую и обмыли наше замирение. Чудесно провели вечер.
На другой день к нам заявился первый представитель коллектива. Инженер из шестнадцатой квартиры.
— Вот, — сказал он, — вымученно улыбаясь. — Шел мимо, думаю — дай заскочу.
— А-а, вы насчет этого! — бесцеремонно зашумел Иван Никифорович. — Помирились мы! Так и доложите: тишь — мол, и гладь, и божья благодать!
Разоблаченный инженер оробел вовсе. Я понял, что его надо выручать, и сказал:
— Ах, как хорошо, что вы зашли! Раздевайтесь, будем чай пить.
Потом, уже за столом, представитель осмелел. Он прихлебывал чай и ликующим голосом человека, вырвавшегося из одиночного заключения, рассказывал:
— Иду, понимаете, а у самого ноги трясутся. Ведь в свидетелях за всю жизнь не был!..
Ровно через сутки пришел второй представитель. Им оказался совсем ветхий старик Рубакин — бывший мужской парикмахер.
— Па-тревожу, молодые люди! — бодро крикнул старик, устремился вперед и повалил вешалку.
Уступая приобретенной еще в дверях инерции, он дробной рысью обежал всю квартиру, стукнулся рикошетом о гладкий бок холодильника и с возгласом «па-тревожу!» исчез.
— М-да! — произнес Иван Никифорович. — Ну и ну!
— Ладно, — сказал я. — Раз надо — что поделаешь! Наступил третий вечер — и пожаловала представительница.
— Нас уже проверяли, — занервничал Иван Никифорович. — Два раза. — И показал зачем-то на пальцах, два.
— Неважно, милый, — успокоила его представительница. — Семь раз проверь — один раз поверь.
Видимо, она имела опыт в таких делах, потому что сразу прошла на кухню и заглянула во все кастрюли. Потом отворила дверь в мою комнату, увидела на стене боксерские перчатки и спросила:
— Это что?
— Перчатки, — ответил я.
— Для чего?
— Для бокса.
— Так, так, — сказала представительница и потыкала перчатки пальцем. — Чтобы, значит, следов не оставалось.
— Каких следов? — не понял я.
— На теле… человеческом! — зловеще округлила глаза представительница.
Она задержалась на пороге, окинула соболезнующим взглядом угрюмо молчавшего Ивана Никифоровича и поджала губы.
Четвертый вечер мы провели в сквере, на скамеечке. Иван Никифорович достал из внутреннего кармана несколько журналов с кроссвордами и сказал:
— Вентиляция мозгов. Очень полезно на свежем воздухе.
Дотемна мы вентилировали мозги, а потом со всеми предосторожностями отправились домой. Мы прошли через соседний двор, прокрались вдоль дома, чтобы нас не заметили с балконов, выключили свет в подъезде и ощупью, стараясь не топать, стали подниматься наверх.
— Пять, шесть, семь, — шепотом отсчитывал марши Иван Никифорович.
На площадке четвертого этажа кто-то зашевелился. Иван Никифорович вскрикнул и зажег карманный фонарик.
Возле нашей двери сидел на корточках представитель.
— Ну-с?! — яростно спросил Иван Никифорович. Представитель поморгал глазами и сказал:
— Закурить вот ищу… Я отдал ему всю пачку.
Он осторожно выбрал одну сигаретку, возвратил пачку и пошел за нами в квартиру.
— Что вам еще?! — зашипел Иван Никифорович, отрезая ему дорогу.
— Спичку, — пробормотал тот.
Иван Никифорович выстрелил у него перед носом пистолетом-зажигалкой.
Представитель отшатнулся, слегка побледнев, но назад не повернул.
— Кхе, кхе, — сказал он, прикурив. — Посмотреть надо бы… То да се… Пятое — десятое.
…Двенадцатого представителя мы ждали с большим нетерпением. Волновались, Иван Никифорович даже расстелил в коридоре новую дорожку. Но я критически осмотрел ее и сказал;
— Пожалуй, лучше убрать. Пол у нас хороший. Еще запутается в ней, чего доброго.
Наконец раздался звонок. Я открыл дверь и сказал, кланяясь и отступая:
— Добро пожаловать! Просим! Очень рады!
Тем временем Иван Никифорович предательски зашел гостю в тыл и сделал ему подножку.
— Держи! — хрипло крикнул он, навалившись на представителя животом. — Хватай его!
Потом мы взяли его за руки и за ноги, вынесли на площадку и… Он жил двумя этажами ниже.
Завтра нас с Иваном Никифоровичем опять будут судить.
Пока я сражался с ускользающим блином, Жора быстро проглотил свой кефир и поднялся.
— Ну, доедай тут, — сказал он. — А я бегу. У нас сегодня летучка с утра.
— А номерок, — напомнил я. — Нас же на один повесили.
— Сиди — я принесу, — сказал Жора.
Однако одетого Жору в зал не пустили, и он, пританцовывая от нетерпения, стал делать мне знаки. Я добежал до двери, схватил номерок и вернулся обратно.
…Завтрака моего на столе не было.
Я глазам своим не поверил. Оглядел соседние столики — на них тоже было пусто.
— Где же мой завтрак?! — громко удивился я.
Немногочисленные посетители подняли головы и с интересом посмотрели на меня: дескать, что это еще за граф выискался — завтрак ему подавай!
— Здесь, между прочим, столовая самообслуживания, гражданин, — заметил ближайший ко мне молодой человек. — Берите подносик и катите себе по прилавочку.
— При чем здесь подносик! — огрызнулся я. — Вот здесь стоял мой завтрак, а теперь его нет!..
— Товарищ! — кинулся я к старушке, толкающей впереди себя тележку с грязной посудой. — Вы, что ли, увезли мою еду?
— Ничего я не знаю, ничего не увозила, — скороговоркой ответила старушка, — окромя пустых тарелок.
— Как пустых, — закричал я. — Там же еще были недоеденные блины, полное яйцо, творог и кофе! Это, по-вашему, пустое, да?
— Иде? — спросила старушка, остановившись. — Иде были, покажи? На каком столе?
— На каком, на каком… — сказал я, еще раз оглядывая совершенно одинаковые, чистые столы. — Вот на этом, очевидно… А может, на этом.
— От, граждане! — митинговым голосом обратилась к прочим старушка. — Видали такого, а? Не помнит даже, за каким столиком сидел!
Граждане понимающе переглянулись.
— В конце концов, это не имеет значения! — запротестовал я.
Но протест мой не был услышан. Старушка, пригвоздив меня к позорному столбу, уже катила свою тележку в другой конец зала.
Ситуация образовалась стыдная. Я поискал глазами хотя бы одно сочувствующее лицо и не нашел. Кассирша сидела, скрестив на груди могучие руки, и каменно смотрела мимо меня. Девушка раздатчица с отсутствующим видом перетирала тарелки.
— Так, — сказал я. — Это что же получается, уважаемые? Значит, смылили завтрак — и все молчок?
Тогда из-за столика, стоящего на отшибе, поднялась чрезвычайно полная дама и, вытирая рот салфеткой, строго спросила:
— Что вы кричите, гражданин? Что вы разоряетесь?
— А вы уж не заведующая ли? — догадался я. — Хороши у вас порядки, нечего сказать! Не успеешь отвернуться — из-под носа тащат!
— Не тащат, а убирают! — поправила меня дама. — Это ее обязанности. Мы боремся за паспорт санитарного благополучия…
— Ах, боретесь! — воскликнул я. — Чудненько! Значит, это у меня в порядке борьбы завтрак ликвидировали? Вот не знал!
— Тетя Груня! — окликнула заведующая старушку. — Какой такой завтрак ты у гражданина увезла?
— Ничего я не видела, ничего не увозила, — хмуро буркнула тетя Груня, — окромя пустых тарелок.
— Видите, — сказала заведующая. — Этого не может быть, — и, повернувшись к другим посетителям, громко повторила: — У нас этого не может быть!
— Замечательно! — взмахнул руками я, апеллируя к той же аудитории. — Выходит, я здесь кино разыгрываю! Чтобы поесть на дармовщинку! Обобрать вас хочу на полтинник! Выходит, я вымогатель! Похож я на вымогателя, товарищи?!
Товарищи, уткнувшись в тарелки, трусливо молчали. У них-то завтраки никто не уводил.
— Почему вымогатель, — сказала заведующая. — Просто, может быть, вы скушали, а потом забыли.
— Да как же скушал! — застонал я. — Там еще блины недоеденные, полное яйцо, творог и…
— Иде? — спросила подкатившаяся тетя Груня. — Пусть покажет — иде.
— Тьфу! — взорвался я. — Тут у вас концов не найдешь! — и пулей вылетел из зала.
Гардеробщик мне посочувствовал.
— Вот и позавтрикал! — весело сказал он. — Назавтрикался — хоть плачь.
— Горите вы синим огнем! — махнул рукой я.
— А ты всех не равняй! — обрезал меня гардеробщик. — Не равняй всех!
Когда я выходил из столовой, в зале раздался вопль. Кричала заведующая. Оказывается, пока мы беседовали, тетя Груня увезла ее завтрак.
В нашем городе построили подземный переход. Построили его в самом гробовом и неблагополучном, с точки зрения дорожных происшествий, месте. На этом участке каждую минуту проходило двадцать четыре груженых самосвала в одну сторону и двадцать четыре порожних—в обратную. Шли также автобусы и троллейбусы, легковые автомашины и мотоциклы. Проскакивали, кроме того, панелевозы, подъемные краны и легкие колесные тракторы марки «Беларусь».
В общем место было определено бесспорное. И не удивительно, что в день открытия тоннеля все газеты опубликовали короткие сообщения, а главный архитектор города и начальник местного ОРУДа выступали по радио. Сначала главный архитектор доложил про конструктивные особенности и внешнюю отделку перехода, а потом начальник ОРУДа долго развивал версии о значении его для безопасности движения. Он даже высказал уверенность, что статистика наездов автомобилей на пешеходов круто пойдет вниз. Правда, какова эта статистика, начальник не сказал, но любители утверждали, что давят на проклятом участке каждый божий день.
Тоннель открылся вечером, а на следующее утро возле него объявились первые пешеходы. Они подходили, осматривали бетонный парапет, некоторые даже спускались по ступенькам и нерешительно заглядывали внутрь. Но затем вылезали обратно и шли через дорогу старым путем.
