«Уведи у вора корову и деву» — произносили наши пращуры, безусловно веря в магическое действие Слова. Фольклорное, мифологическое слово — это Слово-Действие и одновременно Слово-Постижение. Магические жанры фольклора — прорицание возможного. В этом ряду — палиндром: слова, строка, фразы, которые можно прочитать одинаково, слева направо и наоборот (палиндром — с греческого — «бегущий назад»). Как и многое, возникшее с началом речевой деятельности человека, палиндром забывался временами, но каждый раз возвращался к людям на новом витке жизни и в новом качестве.
Образцом для русских письменных палиндромов стали греческие и латинские примеры, а также польские, один из первых палиндромов был написан Симеоном Полоцким на польском языке. В начале XIX века Державин написал две гениальные обратимые строки:
Я разуму уму заря,
Я иду с мечем судия…
Однако подлинный расцвет русского палиндрома наступил в XX веке. Классиком палиндромического стиха стал Велимир Хлебников. Его «Перевертень» (1912) и особенно поэма «Разин» (1920) дали полноценные примеры равноправности обратимой строки со строкой, читающейся только в одну сторону. В программной статье «Свояси» Хлебников отмечал: «Я в чистом неразумии писал „Перевертень“ и, только пережив на себе его строки: „чин зван… мечем навзничь“ (война) и ощутив, как они стали позднее пустотой, „пал а норов худ и дух ворона лап“, — понял их как отраженные лучи будущего, брошенные подсознательным „я“ на разумное небо». Таким образом, Хлебников рассматривал палиндром как проективную форму искусства слова, которая менее других просчитывается заранее.
После Хлебникова к палиндромии обращаются такие разные поэты, как Валерий Брюсов, Илья Сельвинский, Александр Туфанов. Но с начала 30-х годов всякий поиск в искусстве слова был прекращен, запрет был наложен даже на древнейшие формы поэзии. Возвращение палиндромического стиха в литературу начинается в 60 — 70-е годы. В печати появляются лишь опыты С. Кирсанова и А. Вознесенского, хотя наиболее интересно в это время работают В. Хромов, С. Сигей, Н. Ладыгин и некоторые другие авторы.
Смолянин по рождению, Николай Иванович Ладыгин (1903–1975 гг.) во время войны попадает в Тамбовскую область. Именно в Тамбове он открывает для себя возможности палиндромического стиха. Художник и поэт, человек разносторонних интересов, он на редкость легко и свободно обращался с полюбившейся ему формой. Уже первые его опыты были высоко оценены такими известными деятелями литературы, как поэты Николай Глазков и Александр Межиров, литературовед Борис Двинянинов. Однако, несмотря на все усилия, предпринимаемые друзьями поэта, напечатать в то время почти ничего не удается. Лишь в 80-е годы творчество Ладыгина становится известным читателям альманахов «День поэзии» и «Поэзия», журналов «В мире книг» и «Волга», его творчество вызывает и научный интерес в связи с возвращением в литературу имени Хлебникова.
Что же представляют собой палиндромические стихи Николая Ладыгина? На первый взгляд это просто стихотворения и небольшие поэмы, только написанные обратимыми строчками. Как правило, в них выдерживается последовательность изложения. Рифм нет, но размеры время от времени возникают, что характерно для русского свободного стиха. В палиндроме Ладыгин стремился к максимальной конкретности. Это относится и к его пейзажным стихам, и к бытовым зарисовкам, и к историческим поэмам. Всюду — конкретная природа, конкретный случай, конкретное историческое событие. Отличие, видимое невооруженным глазом, в том, что отдельные строки читаются при известном напряжении ума и понимании того, как это построено: «Золотисто, вот сито лоз» (при этом много легко читающихся строк, например: «И нет еще тени», «Силы мои омылись»). Еще одна трудность — нередко встречающиеся незнакомые слова или формы слов (богатый словарный запас, виртуозное владение языком). Наконец — необычное соседство слов. Тут Ладыгину приходилось действовать как композитору или художнику, которые создают новые произведения, отыскивая новые соединения звуков и красок.
В палиндромическом варианте явления, описываемые поэтом, освобождаются от однозначности. Речь становится «двояковыпуклой» как определил палиндром В. Хлебников. Например, в стихотворении «Протопоп Аввакум» палиндромичность помогает воссоздать без стилизации страстный аввакумовский слог, причем не на уровне отдельных строк, даже таких мощных, как: «Ада псари и распада!», а на уровне целого. Или пример из поэмы «Иван Грозный», самое начало:
Ум, роняя норму,
Лих и хил.
Можно сказать об этом и как-то иначе, но впечатление неизбежно будет потеряно. От того, что строки читаются в обе стороны, создается ощущение не субъективной, а объективной истины. Читайте это с другой стороны — и получите тот же результат. Так, старинные ярмарочные артисты, например, особенно не морализировали по поводу того, что ругательство, посланное в чей-то адрес, вернется к тебе же. Они произносили всего одну строку:
«На в лоб, болван!» На всякий случай эффект можно проверить, прочитав в обратную сторону. А прочитав у Ладыгина строку: «О Вера моя, о марево», или «И жар и миражи» — невольно задумаешься, почему же так единственно сходятся слова?
До сих пор книг, состоящих целиком из палиндромических стихов, в России не выходило. Эта первая. Первая она и у Николая Ивановича, которому в 1993 году исполнилось бы 90 лет.
Обращаясь к неведомому читателю, Николай Иванович писал:
Один души пишу дни до
Отказа. Кто
Ты? Пойми опыт
И жар и миражи.
Палиндромические стихи Н. И. Ладыгина воскрешают слог древней русской литературы, восходящей к библейскому слогу, одический пафос Ломоносова и Державина, фольклорную веру в слово. «Звуки лиры» спасающие «дела людей» от «пропасти забвенья», здесь как бы удваиваются. О палиндроме можно сказать словами самого Николая Ивановича, что это «року укор». Разве не в этом, не в преодолении роковых обстоятельств и состоит один из многих смыслов искусства?
Не сова ли била в осень
Лапой? И опал
Лист от сил
Ее?
Не дремуч умер день,
Нет, сам он — заря, разномастен.
Колер елок
Как
Еж, тот же,
Золотисто, вот, сито лоз.
Теша манила калина, машет:
Я алая!
И ладили да кадили дали,
И нет еще тени,
Но сыро. Голубое обуло горы. Сон.
Ах это поле! Не лопот эха,
А сок и сок. Коси, коса,
И налети, роса. Да, сорите, лани,
Убегая. А Гебу…
И Геба, беги.
Да, над
Лугом могу ль
Те пени не петь!
Они убыли силы буйно, —
Там холмы, дым лохмат,
И лик шурги игрушки ли?
Или так и ладно? Вон, дали катили
И воля. Лови
Ее.
Как
Удел с опыта. Ты по следу
Иди.
Не див, а завиден
Лес-то отсель,
Лес. У ракиты быт и карусель.
Или леса заселили
Девы — те в цене цветы. Ведь
То весна в авансе. Вот
Они, как атака, кино,
Как
Море, залп лазером…
Ах это поле! Не лопот эха,
А сок и сок. Коси, коса,
Яро года… Надо, горя,
Те Дивы видеть,
Те пени не петь.
У города на дорогу
Ураган нагару
Летел,
А голого лога
Лен еле зеленел.
А лес у села,
Как
Золото лоз…
Дарю, рад,
Зорям имя роз.
Летев с ветел,
В озере зов
Учил кличу
И
Воле перепелов.
В озере зов,
И горели в иле роги
Коряг. Ярок,
Нов зари мира звон.
Тут
Не вид дивен,
Не день,
Тот от
Леса насел, —
А летела,
Алела
Весна. Дан сев.
На реке рань,
До воды, до вод
Осоки косо
Сели. И лес
Висел. Лес ив.
И кричали у ила чирки,
Тут —
Коростели, лет сорок,
Тополя лопот,
И ели милей
Дива на вид.
Еще
Не день.
Хорошело поле, шорох
И лад вдали, —
И мани, трактор-крот, картинами
Силача. Качались
Низины низин
И гор-то отроги.
Еще
Гул. Еще луг
Ревел. Клевер
Косили, сок
Летел.
Али лавину нива лила
Урожая? Аж ору:
Ура! Чару!
Дар гони, виноград!
Голо. День недолог.
На поле мело. Пан —
Мороз взором
Нес осень.
И лоб одолело до боли
Ее
Гудение, и недуг
Зло полз.
Но слетел сон,
И ладили, жили дали,
Или на мир озими зори манили? —
Не сев ли жил весен?
Не совы в осень
Туром орут —
Нов зимы дым и звон:
Там холм лохмат
В инее нив,
Тут
Мороз узором
Окно тонко
Лепил. И пел
У сел, в лесу.
И он севером, как море весной
Бушевал… В лаве шуб
Ужо хожу
И я лугами. Зима, гуляй!
Не сила романа морали сень
У сел воля. И сияло в лесу
Золото лоз.
Нежа лань, налажен
Лад. И даль
Нова. Вон —
Олени. Синело.
Лед зари раздел
И косогор, и рог осоки.
Не жар сражен.
Дева ведь
Умолима. Милому —
Тебе щебет
Ее:
— Гуляй! Я — луг.
Я — месяц. Я — семя.
Я, де, белее лебедя,
Машу душам
Будущим. Ищу дуб.
Или
Удалого ладу.
Ты пой, опыт,
О лесе. Все лес! Весело
У сел в лесу.
Моден не дом,
Тут
Топот,
То по лугу лопот,
То хохот.
Кот — юла малюток —
Тише тешит.
Лен с арки краснел,
Как
Сурик. И Русь
Молодите, дети… Долом
Иду. Гитара: та-ра-ти! Гуди!
Ты пой, опыт,
Мир им!
Моден не дом
И клуб. Булки
Маслил сам.
Около молоко,
То рис у сирот,
Лес и кисель!
Ешь, лобан, на больше!
Даст еду детсад.
И ребята: — Батя, бери! —
Как
Ром, юмор
У ребят я беру.
Но снеди ваза. Завиден сон
У сел в лесу.
Иду. Гитара: та-ра-ти! Гуди!
Ты пой, опыт.
Мир им.
Он же дан надежно!
Лег на храм архангел,
И разно тон зари
Он видит, и дивно
Ему в уме.
Еще
Лег на храм архангел
Но кис. С икон
Лак сатана таскал
Девкам. Мак ведь,
Намазались. Сила заман.
Но вздохи их — од звон.
Летел бог. Облетел
Весной он сев
Ярового, говоря:
— Олимп! Мило!
Лише, решил:
— Гори, рог
Луны! — Вынул
Лиру, курил,
Сел в лес.
Но взмок-то пеший, и шепотком звон:
Трам-трам! Март-март!
Тут
Солнечен лось,
Как
Леший, шел,
Лосих и соль
Лизал и лазил.
Тут
И часок косачи
Ломались. Сила, мол,
Ломит и мол.
Летел бог. Облетел
И край, и арки
У дорог к городу.
Лише, решил:
— Гори, рог
Луны! — Вынул
Лиру. Курил,
Потопывая… А вы — потоп?!.
Нега ли, сила ген?
Будила дали, дуб,
То полыни соки, лик осины, лопот
Ее?
А на диво нови дана,
Толпяся, плоть,
Зелена. Да не лез
Мороз уже, как еж узором.
В овраге нега рвов —
Не диво. Виден
В окно ров. А жаворонков
Туча чуть
Колеблет тел белок.
У дорог к городу —
Силен дивно фон — виднелись
Рессоры. Вырос, сер,
Как
Колесо, лопух. У полос елок —
Ил, сора заросли.
Ужи, вижу.
Писк, сип,
Шип… Ишь
Ты, быт.
Тут
Иволги миг лови,
У сел: ку-ку! К лесу
Катило. Все с воли так
Течет.
Ты бог! О, быт!
— Лешка-рыбак! Кабы рак шел!
Ялик у киля
Течет!
— Абы рыба…
О била, либо.
Окунь? Ну-ко!..
У кущи щуку
Дед
На кукан
Вел, как лев.
Он пел о киле великолепно,
О лесе весело.
Ели в иле
Бел хлеб.
Пел слеп
Дед:
— О-хо-хо!
Диво вид,
А вода адова
Оглодана надолго.
Анилина
Туда дадут…
А Нина, Нина
Тут как тут,
Молодо подолом
Алела.
Леша шел
И чудил идучи.
То хохот,
То ропот, то порот
Он, но
На воле целован
Ладно. Он дал
Ладе медаль —
Розу, как узор,
У кущи щуку,
Окуня. — Ну-ко,
Мед, идем!
А лада гадала:
Тени нет.
Пел слеп
Дед.
Не окопы… Ты покоен,
Нежен
И рад. Опыт ты подари
И Ладе медали.
Ты бывал славы быт.
На лугу лань
Нес я, а в озере березовая сень
Лепетала. Тепел
Лес у сел.
И гашу шаги
И жалко поклажи
(Дева ведь).
И жарко, но кражи,
Ода, не надо.
Или дол охолодили
Тени? Нет,
Не мал пламень.
Мечту ребенка так не берут, чем
Отражала жар-то?
Рода задор
Я вижу, живя,
Умом. И диво, по-видимому,
И маг не решит. И шеренгами
Ясли… Сон носился
С окопа на покос.
А дар-то отрада
И магу… Лугами
Я омыт, и ты моя.
На лугу лань
Нес я, а в озере березовая сень
Лепетала. Тепел
Лес у сел.
Мело полем.
Оно,
Как
Лед, угрюмое. Реомюр гудел
И лад, и вывихи вы видали.
Но синел клен, и сон
Липы выпил.
Мок сук, и куском
Алым звень. Не взмыла,
А летела
Заря. Раз!
И розами — зима. Зори
Алели. Милела
Ты, выть
Низин.
Вон, в тине, в зареве вера звенит вновь.
А ну, летите, Луна!
Были миги милы б,
Али сон. А зима, гуляя лугами, заносила
Дороги и город.
Дол оглашал голод
Реки. Напиши, паникер,
Как
Лес осел,
Как
Лес окосел,
Или
Надолго оглодан.
Еще
Рабы бар
Силились:
Или бар грабили,
Или бор гробили.
Мото-пилы выли потом.
В омуте нет умов.
И лише психи спешили,
В резерв
Воровали. Пила воров —
Сила. Вались,
Дубы. Будь,
Бор, гроб.
От чинуши пишу. Ничто!
Не сосен
Жаль, — лаж
Ему в уме.
И он до одной
Липы выпил
Сока. Накось!
Ты, быт,
Нов, обуздал ад зубов. Он,
Как
Мор губил, и бугром
Рос, как сор.
Не дыми, зимы день,
Мороза разором!
Ох и лижут стужи лихо, —
И на сцене: бубенец, сани,
Кони, сон осинок.
И шумело полем. Уши
Те опешили. Лише поет,
Летя мятель.
Видели лед ив?
А луна канула,
Села за лес
И отсияла. Валяй! Стой!
Но сани… дороги… миг. О, родина — сон.
Молод я, долом
Иду, буревая. А веру буди.
Но сняло полян сон.
Дед —
Мороз босиком, и мок, и с обзором
Катил, и так
То вилял, теплел, петлял. И вот,
И его пал апогей,
И март улетел утрами.
Тучи ли были чуть,
И розово зори,
И лилии лили:
Май, миф и фимиам.
Летит ель,
Дорога, город
И лес ив. Висели
Рано флаги. Мигал фонарь.
Катили так
Сани нас.
А жены, нежа…
Те — в сон. Но свет
Летит сел. Блестит ель,
Да стужи лижут сад,
То висел лес. И вот,
Как
Урод, ору:
Ура! Пылай фиалы! Пару!
Анна!
Дорогая! А город
Летел.
А дороги нет. Тени города
Тащат,
Но конь —
Терпело поле — прет.
Бах! Ухаб.
Как
Вор в ров
Лечу. Учел,
И, как
На луну лань,
Уселся я с лесу.
Нежен с азарту. С утра заснежен,
Не опоен.
Да занят я. Назад
Хочу. Ну, чох,
Теребя, немного меня, берет,
Но вынул я с луны вон —
И на сани.
Вижу: жив.
Но с Новым годом! О, догмы, — вон! Сон
Или
С ухаба Бахус,
Как
Кремень не мерк.
Ужели лежу
У дивана, на виду?
Катили так
Сани нас.
…То вино, то взоры роз. Вот они, вот, —
Вейтесь, сети Ев!
То ли пилот —
Лев осовел.
Или бичом очи били?
Или разом озарили?
И Леву увели.
А лес-то, от села
Он далече. Ладно, —
Не сосен
И елей
Шорохи, — хорош
Ты, быт!
И Олю юлой
Носило. Воли сон,
Как
Чад удач.
Но сама дама — сон,
А тонка, как нота
«Си». Бич и чибис.
Лев цвел.
Недаром юмора день,
Как,
Сила был… Улыбались.
Сила в Оле… Целовались.
Он жених, и нежно,
Ох и лихо…
А ропот опора
Ее.
Но сияй, сон,
И ропот, сияй. Стопори,
Ас, газуя у ЗАГСа.
Да светит Ев сад!
Невидим и дивен
Мокал бог облаком
В озере… Зов
Летел.
Вон в тине взлетел. Звенит вновь.
Или
То совы — в осот?
Тени ли? Нет.
В озере зов
Адама… Да,
Ты начал, плача, ныть.
Али на марево вера манила?
— Отче, что
Еве
Отчина? Да ничто
И арий рай.
И ей
Не сад да сень,
А чад и дача.
А вот речь чертова
Еве:
— Не тужи. Вижу тень
На лике. То отеки, лань,
Или гримаса. Мир гили
Тут. —
Ему, врагу, не заразен угар в уме.
Но медово демон
Увел Еву.
Но там Адама дама тон
Давала в ад,
И разумела дни миндалем у зари.
Демона рано мед
Отведала. Дев-то
Умаление, и не ламу
Туда дадут.
Черту тут речь
Вела: — Да, лев
Ада,
Ум и опыты пойму,
Но дале, Селадон,
И Адаму ума дай,
А то барана работа.
Теша, муж машет:
— Вижу, жив
Ты. Сыт,
Утоп в поту,
Но тон
Яр. Зря
Шипишь,
Как
Ода неба. Бабе надо
И гения, и неги.
Я — левая. Авеля,
Идол, плоди…
Мокал бог облаком
В озере. Зов
Адама… — Да,
Или быт и Лилиты били
Чертенята?.. Тянет речь
Так седой: — О, дескать,
То воли рапорт… Утро парило. Вот
Оно,
Лад жен не ждал.
Тащат
Комок
Мод в дом,
Или
Вянут, уняв
Себя-то, хотя бес
Тут как тут.
Анархия их рана.
Ее ли милее
Моды дом?
Шелк и клеш,
Как
Тент? Нет!
Ее ли милее
Луг? Зари разгул?
Ее ли милее
Ты, поле? Пел опыт,
Как
Тень: — нет!
Лети, бог, обитель
Ищи:
Ее ли милее,
Дум латы — Талмуд?..
Ее
Тело — полет,
И воззови
Мечту, дадут чем
Маня, арии рая нам.
Ее
Тело — полет,
Оно
Как
Роз узор,
Как
Роз улыбка. Так был у зорь
Не вид дивен,
А ты, база быта.
Но ты тонка, как ноты тон,
И ловка, как воли
Топот.
