Отец Никифор закончил молитву и сел обедать.
Чугунок со щами уже дымился на столе, попадья нарезала хлеб и лук.
— Сейчас-сейчас, касатик, проголодался, чай, — приговаривала она, нежно, но робко поглядывая на отца Никифора.
— Ну, что ж, — сказал тот, устало взглянув на попадью, — водочку-то неси.
Попадья засеменила к погребу:
— Холодненькой достану, что Пантелеймон давеча принёс.
Вот уж и голова попадьи с поднятой над ней бутылью показалась из погреба. Да видать поспешила она, оступилась. Грохот и звон бьющегося стекла вывели батюшку из задумчивости. С минуту сидел он, слушая оханья попадьи и осознавая случившееся, а осознав, только и молвил:
— Тьфу, дура ёбаная, — и снова погрузился в свои мысли.
Вся деревня знала, что Анфиска — блядь.
Идёт она, бывало по улице — морда накрашена, подол за пояс заткнут, не то что ляжки — чуть ли не жопа видна — и бесстыжими глазами по сторонам зыркает.
Пелагея, отца Никифора соседка, тут сразу же за коромысло — и давай мужика своего хуячить — чтоб неповадно было. И уж по всей деревне бабы окна да двери затворяют.
И только отец Никифор тогда выходит из дому, становится посреди улицы и плюёт, плюет ей вслед, пока та совсем не скроется из виду.
Отец Никифор ждал в гости отца Онуфрия из соседней Хряковки.
Попадья напекла пирогов с мясом и с капустой. Она уже волновалась:
— Глянь, батюшка, времени-то уж осьмой час, а отец Онуфрий всё чтой-то не едет.
— Приедет, — успокаивал её отец Никифор, — куда он денется, скотина.
Отец Никифор захворал: вечером жар начался, ночь спал плохо, всё охал да ворочался, попадья извелась вся.
С утра пришли его проведать купец Пантелеймон да Николка Ебанько, столяр. Видят — жар не меньше, Николка и говорит:
— Может за доктором съездить?
— Да не любит он их больно, докторов-то, — отвечает попадья.
Тут и больной глаза открыл и говорит:
— Не люблю. Не люблю докторов. И столяров не люблю. И купцов не люблю. Дармоеды.
Однажды отец Никифор увидел Диавола.
Был он тогда у Пантелеймона на именинах и вышел на двор по нужде.
Видит — Он, возле амбара маячит. Отец Никифор — в сени, схватил пантелеймонову двустволку, валенки надел, и на улицу.
Тот от него удирает через огороды, в поле, в лес уйти норовит. Но и отец Никифор не отстаёт: через изгороди, по сугробам… Остановится, прицелится, стрельнет, и снова за ним…
Только к утру вернулся. И слёг: месяц хворал. Говорит, убил. Уж за версту от Хряковки. Мужики ходили, правда, не нашли ничего.
Чёрт его знает, дело тёмное.
Любил отец Никифор по утрам ходить на косарей смотреть. Смотрит, как мужики сено косят, любуется: «Ладно косят!» — думает. Аппетит нагуляет и к обеду домой возвращается.
Возвращается, думает: «Вот сейчас пельменей покушаю.» А в тот раз попадья блинов напекла.
— Отведай, — говорит, — со сметанкой, с грибочками или с вареньем.
— Сметанка, грибочки, — передразнил отец Никифор, — водка да рыла свиные кругом. — И, вздохнув, только немного съел и пошёл отдыхать.
Отец Никифор поужинал и теперь сидел возле печки и смотрел на огонь. Тут на улице мужики затеяли драку. Отец Никифор поспешил к окну. Но мужики подрались совсем недолго и разошлись. Тогда отец Никифор вернулся к своему месту возле печки и продолжал смотреть на огонь.
— Ну что, отпущаешь грех мой, или как? — повторил батька Махно, сдвигая брови.
Отец Никифор отвёл глаза. Тёплый майский ветерок играл листьями берёзы за окном и чубами трёх висящих на ней казаков.
— Отпущаю, чего уж…
— Ну и ладно. Хлопцы, батюшку обратно доставить!
«Ну и сволочь, — думал отец Никифор, залезая в телегу. — Кадилом бы тебя по ебалу!»
К отцу Никифору батька Махно всегда приходил с большой трёхлитровой бутылью самогона. Бывало, разгорячившись, заводил батька Махно разговор о своих хлопцах и конях, о России да о своей роли в мировой революции.
— Говно, — отвечал, захмелев, отец Никифор, — твои хлопцы, и кони твои — говно. И Россия — говно, и революция твоя, да и сам ты — говно.
Под вечер в избу ворвался батька Махно с окровавленной шашкой.
— Где красные?! — орёт.
— А в Хряковке, — пошутил отец Никифор.
Уже ложась спать, услышал он канонаду, глянул в окно — над Хряковкой зарево.
— Ишь, воюють, — усмехнулся отец Никифор.
Отец Никифор любил ходить на поминки. Так бывало разгуляется!..
Однако, вёл себя сдержанно и никаких скабрезностей не допускал.
Николка Ебанько полез в церкви крышу чинить, да и свалился. Лежит, не шевелится. Послали за отцом Никифором. Тот как раз в бане парился. Оделся наспех, побежал к церкви, а тут его ещё шмель в шею укусил.
Бросился он на колени возле Николки, возопил:
— Господи! Да что ж такое делается! Люди набожные и работящие мрут, а эти, — на мужиков столпившихся указал, — живут, паскуды, и шмели их не кусают!
Тут Николка сел, головой трясёт, перегаром от него за версту разит.
Встал тогда отец Никифор, печально посмотрел вокруг себя:
— Уйду я от вас на хуй, — говорит. — в Иерусалим.
Как-то раз отец Никифор любовался на работу косарей, прислонясь к стогу сена, и сам не заметил, как заснул. И было ему чудное видение: будто явился к нему ангел небесный, весь в белом, и молвит: «Поведаю я сейчас тебе, отец Никифор, феньку одну. Коли послушаешь меня, первым станешь средь приходских священников и неоценимую помощь принесёшь отечеству…»
Возрадовался сердцем отец Никифор. Но тут ударил гром, и он проснулся.
«Парадокс,» — вспоминал потом этот случай отец Никифор.
Вскоре после Вербного Воскресенья Хавронья опоросилась. Довольный отец Никифор, бывало, по нескольку раз на день наведывался в хлев посмотреть на приплод.
А по вечерам, сидя на крыльце, с эадумчивой улыбкой раэмышлял над тайнами Творения, едва отвечая на приветствия возвращающихся с покоса мужиков.
Хотя и много было вокруг набожных старушек, но отец Никифор их не жаловал. На вопрос, почему он их не жалует? — Дуры они, — отвечал.
Любил отец Никифор слушать, как Николка Ебанько на гармошке играет. Нарочно в гости звал. Слушает, бывало, а сам плачет.
А из поэтов любил он Горация.
Отец Никифор сидел на крыльце и смотрел на луну.
— Вот так же, наверно, и отец Гавриил, что до меня тут был, смотрел на луну, — думал он, — да и раньше ещё, отец Амвросий, да и до него кто-то, бог его знает, да и прежде ещё… Все умерли. И я тоже умру. И попадья… И даже Николка Ебанько, хоть молодой ещё и крепкий такой. И священник новый, что заместо меня придёт. Хоть он, может, церковь покрасит. А когда-нибудь, глядишь, и новую построют. Ведь и этой когда-то не было… Хорошо!..
Отец Никифор с ярмарки всегда попадье подарок привозил. То бусы купит, то платок какой. А попадья потом всё перед зеркалом крутится, довольная. Да и сам отец Никифор доволен, смотрит на неё, радуется: «Ну и баба у меня, ну и дура!»
В конце августа отец Никифор ушёл в Иерусалим. Вроде и не собирался, а только встал однажды утром чуть свет:
— Всё, — говорит, — пора, пойду я.
Попадья рыдает, однако вещичек да пирогов в дорогу собрала. Обошёл он в последний раз двор, в хлев заглянул, обнял попадью и ушёл.
Навсегда ушёл. В последний раз его в Калязине видели.
В Иерусалиме отцу Никифору не понравилось.
Белка собирает орехи и прячет, готовясь к зиме.
Она не видит, что кругом все ветки усыпаны удивительными орехами,
и что так будет всегда.
Восемьдесят
Десять тысяч
Пятнадцать
Шесть
Четыре
Семь
Одиннадцать
Тридцать два
Тридцать два
Одиннадцать
Семь
Четыре
Восемьдесят
Десять тысяч
Пятнадцать
Шесть.
Гринго в красных трусах собирает ракушки
Эй, гринго, на хрен тебе ракушки?
Не слышит, собирает ракушки на берегу океана.
Под водой плывёт рыба и видит черноту и серебряные искры.
Потом она выныривает и смотрит вверх.
Так получается вселенная.
Узоры веток
на сером небе
острые листья сирени
Все деревья остались на своём месте
Мы вырастем, родим детей и умрём.
Отражение в зеркале
Оглядываюсь встревоженно:
Никогда не знаешь…
Женщина, умершая ужасной смертью,
склонившись надо мной говорила
Я открою тебе великую тайну
Я открою тебе великую тайну
Я открою тебе великую тайну
Какая разница между человеком до смерти и после смерти?
Казалось бы никакой. Точно также он смеётся, пьёт пиво, смотрит на витрины и на проходящих женщин.
Один волшебник хотел превратить скалу в апельсин, но ошибся, и сам стал скалою.
Так они и стоят рядом. Иногда они разговаривают, но больше молчат.
Плач кошек на холмах
Плач кошек сдавленных
между землёй и небом
Плач кошек смотрящих на облака
Плач дымчатых кошек
Плач облачных кошек
уплывающих вдаль
…Вчера был у гадалки. Она предсказала
мне жизнь в бедности и лютую смерть…
То, что я принял за гостиницу, оказалось жилым домом.
— Нет здесь гостиницы, — сказала старуха, сидящая на крыльце. — Была, говорят, да сгорела. Сто лет назад.
На крыльцо вышла женщина средних лет.
— Вот он, — сказала ей старуха, — тот самый студент. Каждые пятьдесят лет приходит. Ещё бабка моя его знала. Гостиницу ищет. И в прошлый раз тоже искал.
— Очень приятно, — сказала женщина.
— Мне тоже очень приятно, — сказал я.
Я уже понял, что старуха была не в своём уме, но что-то мешало мне уйти.
— Ты ему воды принеси, — сказала старуха. — Он должен воды попить. И в прошлый раз воду пил. И дальше так будет.
Женщина принесла мне воды из колодца. Я выпил полную кружку, хотя дрожал от холода и пить не хотел.
— Совсем не изменился, — сказала старуха. — Такой и остался: нищий студент. В тот-то раз, мы ещё с ним на берегу тогда, помню, сидели — так он через год вернуться обещал. Говорил — вот денег в городе заработаю и вернусь.
— Что ж вы не вернулись? — спросила меня женщина. Я с удивлением посмотрел на неё, а потом мы вместе — на старуху.
— Его на Свистухе мужики убили, — объяснила она. — За то что он ихнюю конюшню сжёг.
Какое-то время все молчали. Потом женщина предложила:
— Может, пусть он у нас переночует?
— Нет, — сказала старуха. — Пущай в сельсовет идёт, там переночует у сторожа.
Солнце уже зашло, я шёл по тёмной пустынной улице, и дующий с реки ветер шумел у меня в ушах. И мне казалось, что когда-то я уже шёл по такой-же улице, так же шумел в моих ушах ветер, и всё так же я не мог разобрать, что он мне шепчет.
Ах, судьба! Ты как богатая тётя, что прилетев оделяет родных дорогими подарками. А мне говорит:
— Ты мой самый любимый племянник! — и хлоп рюмку водки, а потом ещё и ещё… А с утра у неё самолёт.
Я почувствовал подвох, когда Буба представлял меня своей невесте: его дядя, капитан второго ранга, уставился на нас и опрокинул шампанское. А главное, как раз в этот момент, часы торжественно пробили восемь. Потому-то я и сказал весело:
— Ба! Да мы, кажется, знакомы!
Невеста конечно ждала другой реакции. Она смотрела на меня молча и без улыбки, а Буба даже забыл удивиться. Он был бледен и смотрел отрешённо.
Но окончательно всё провалил опять же его дядя. Он подошёл ко мне и сказал:
— Вот, к племяннику приехал… Капитан второго ранга… Хотите посмотреть кортик?
Мне стало совсем смешно.
— Потом посмотрю, попозже, — сказал я, подмигнув, и он понимающе закивал.
Когда часы пробили девять, дверь распахнулась, и вошёл маленький усатый человек в клетчатой кепке.
— Итак, совершено убийство… — начал он с порога.
— Идиот, у нас свадьба! — заорал Буба, и тот убежал.
Гости танцевали, и их лица становились всё более бессмысленными.
— Ну, и что вы теперь будете делать? — спросил я Бубу.
— Это всё из-за дяди, — сказал Буба равнодушно.
Дядя к этому времени уже почти растаял в воздухе.
— А может быть начнём всё сначала? — сказала невеста. — Ведь это же всё для тебя…
И мы переставили часы на без пяти восемь и начали всё сначала.
Ангел Смерти в чёрном плаще и маске входит в мясную лавку.
Усталый мясник склонился над окороком.
Ангел Смерти. — Эй, мясник!
Мясник (поднимая голову). — Чего тебе?
Ангел Смерти снимает маску. Мясник хватается за сердце и умирает.
У райских врат Архангел Гавриил лежит под деревом и грызёт травинку.
Появляется человек.
Арх. Гавриил. — Ты кто такой?
Человек (тихо). — Мясник.
Архангел Гавриил грызёт травинку, смотрит на человека, человек смотрит в землю.
Арх. Гавриил. — Ну заходи.
Человек подходит к воротам, оборачивается.
Арх. Гавриил. — Заходи, заходи…
Мясник скрывается за воротами. Архангел Гавриил лежит, грызёт травинку. Слышится пенье кукушки.
Ветер уносит брошенную на крыльцо газету.
— Мудак, — говорит старушка уходящему почтальону.
Не спрашивай у собаки, куда она бежит по весне: она не сможет тебе ответить.
Один бедуин заблудился в пустыне. Он умирал от жажды и роптал на Аллаха.
— Чего ты хочешь? — спросил его Аллах.
— Воды.
И Аллах принёс ему воды.
— Тебе ещё что-нибудь нужно?
— Нет.
Вечером он развёл костёр и долго сидел у огня. Потом он умер, и Аллах взял его к себе на небо.
— Похороните меня на высоком берегу!
Парни: — Опа! Опа! Опа! Опа!
Девки: — Ая-яй-яй-яй-яй!
— На высоком берегу Дуная!
Парни: — Опа! Опа! Опа! Опа!
Девки: — Ая-яй-яй-яй-яй!
— Заройте меня поглубже!
Девки: — Ая-яй-яй-яй-яй!
Парни: — Опа! Опа! Опа! Опа!
Барабан: Бух! Бух! Бух! Бух!
На берегу озера сидел пастух и играл на свирели. Мы подошли поближе и похвалили его игру.
— Тут как я никто не играет, — сказал он. — Даже русалки вылазят из воды, чтобы послушать.
И действительно, тут только мы заметили лежащих вокруг него на траве русалок.
Старуха Лукинична была ведьма. Отец Никифор, как увидит её, так бывало и говорил:
— Ведьма ты, Лукинична, старая ведьма.
— Да и ты ведь не молод уже, отец Никифор, — отвечала Лукинична.
— И то правда.
И, вздохнув, шли они каждый своей дорогой.
— Ну как? — спросил я ловца жемчуга, когда он вынырнул.
— Так себе, — сказал он. — Тут ведь чего? То бывает нырнёшь разок и нормально, а то ныряешь-ныряешь и ни хрена.
И он опять нырнул.
Лётчики сидели в землянке и играли в шахматы.
— Чего ж вы не летаете? — спросил я.
— Погода нелётная, — объяснили лётчики. — Когда можно летать, мы летаем, а когда погода нелётная, мы играем в шахматы.
— А я ещё хожу на курсы Красного Креста, — сказал самый молодой из них, — чтобы заботиться о младшем брате: он от рождения ничего не видит и не слышит.
— Вот ведь какая хуйня, — подумал я.
Зима. Все деревья покрыты снегом. Кроме одного: на нём прыгает птица и стряхивает снег на землю.
О, глупая птица! Бесполезны твои дурацкие усилия! Улетай, вредная птица, не мешай мне любоваться зимним лесом!
— Ну что за хуйня! Все люди как люди, работают, веселятся, а я — то у меня руки болят, то ноги, то живот.
— Это потому, что ты принц. Королевской крови. Просто тебя в роддоме с кем-то перепутали. Спи, не бери в голову.
Но принц долго ещё не мог заснуть, всё ворочался с боку на бок и матерился.
Я стою перед окном. Я стою посреди комнаты. Я стою перед окном посреди комнаты и говорю.
Я говорю, говорю, а лунный свет льётся в моё окно, а сам я стою посреди комнаты, на ковре, возле разобранной кровати, и губы мои что-то бормочут, бормочут беззвучно, а свет луны, льющийся в комнату через раскрытое окно пронизывает меня насквозь и беспрепятственно проходит через моё тело, заливая голубоватым светом ковёр и разобранную кровать, возле которой я стою и говорю, говорю, говорю совершенно беззвучно в лунном свете, беспрепятственно проходящем через моё тело и пронизывающем мои беззвучно что-то шепчущие губы голубоватым светом луны, льющимся через открытое окно на ковёр и на разобранную кровать, возле которой я стою посреди комнаты и бормочу, бормочу, бормочу что-то беззвучное, как лунный свет, льющийся и. т. д.
Я проснулся ночью от шума ветра. По небу бегут облака, дерево перед моим окном качается и на стене пляшут тени: в доме напротив горит лампа, из тех, что зажигаются сами, как только стемнеет. Лампа горит, по стене мечутся тени, дерево качается, шумит ветер, по небу бегут облака, горит лампа, и так каждую ночь.
— Я помню тебя весёлой маленькой девочкой, а теперь ты совсем взрослая женщина, работаешь официанткой в ресторане большого отеля и даже, говорят, спишь за деньги с туристами. По ночам ветер качает деревья, а звёзды падают днём и их тоже никто не видит. Когда я думаю об этом, у меня обрывается сердце.
