Для народов был мой напев,
сложенный в области моря,
среди моря я жил и народов,
как невидимый часовой,
защищающий их в сраженье,
был полон любви и звуков,
потому что родился звонким,
я свидетельствую надежду
в этом казнённом столетии,
соучастник всего человечества,
где живут мои братья убийцы.

Все мы хотели выиграть.
Это был век причастных,
участников и причастий.

Мир у нас на руках умирал,
и мы продолжали проигрывать,
что-то всё время выигрывая.

Мы участвовали с землёй
в каждом разливе любви
и народили людей,
пока не сделалось тесно,
и нахлынули чужаки,
чтобы всё заграбастать.

Печальна эта печаль.

Я должен петь и об этом.

Светает.
Семидесятый.

Грядущие тридцать лет —
в тумане. Пусть станут они
продолжением дня, раскроются,
как бутоны не знаю чего —
бутоны цветов или пламени,
но что-то должно прорасти,
вырасти, биться в сердцах,
надо, чтобы не погибла
новая нежность на свете.