Татьяна Янушевич
Мое время
Сон:"Я иду по дорожке, стоит пустой часовой домик,
я в него вошла, дверцу притворила,
маятник качнула,
и тихонько пошла,
а спешить нам некуда..."
Я - Время.
?...
Я присутствую в разных развертках ситуаций, густо населенных героями, разбойниками, индейцами,..., и просто людьми, ситуаций экзотических и обычных, вычитанных и действительных...
Но что-то не то.
Не кукушкой же сидеть в часах, отмечать чужие события,
не соглядатай же.
Быть Временем? Как это?
Что такое Время?
Есть тьма-масса определений:
есть время физическое и собственное, биохимическое,
психическое, художественное, время по Августину и по Бергсону, есть время Козырева, etc.
Сколько людей, столько может быть и определений,
правильнее - восприятий.
Я хочу говорить о своем ощущении Времени,
и только,
ибо ищу со-ощущения.
Мне кажется, Время и Пространство имеют различную природу. Пространство - свободно, это мир вещей и предметов, явлений и стихий, это весь Мир.
И Свобода - раскованное пространство, но об этом позже.
Пространство - одно для всех людей, общее. Мы многие, или хотя бы двое людей, можем вместе видеть восход солнца, радугу в измороси дождя, или чувствовать на горячих щеках снежинки, они сплетают ресницы, о! падение снега - это общественное явление! И солнцеворот. И зеленые вспышки почек однажды утром, и ...
Посмотри вокруг! Посмотри сейчас!
Но мы разобщены разным временем, разномоментны, бьемся в сетке размеченной длительности, заняты суетой, ну и делами, конечно.
Время несет организацию (и информацию), оно ограничивает, связывает пространство, убивает Свободу.
Полная Свобода - Хаос, у древних греков - неорганизованная стихия в мировом пространстве.
Кронос убил своего отца Хаоса.
Совпадение во времени - это возможное место духовной встречи людей, со-ощущения, со-прикосновения.
А что? - может быть, Троица - это двое людей и их
совместное причастие Миру.
Совпадение со своим Временем - это возможность
Откровения или "Мгновенной Истины"
на самом острие касания Хаоса и Организации,
точной фиксации (что есть искусство).
Что же это - быть Временем?
Не снять Время, не "утратить" его, не "остановить
Мгновение", но активно слиться с ним.
Мы носим Время внутри себя, и подчиняемся его
внешней размерности.
Мы являем собой Чудо одномоментного Рождения и Смерти, - этого единого и нераздельного мгновения,
каждое - единственно, как единственен человек.
И жизнь наша - красочный веер бытия, текуче
множественное становление, - безграничное,
в каждом неуловимом миге которого
- самоприсутствие Вечности.
Как сделаться Временем?
Совпасть с его каждым мгновением?
Мгновение - точка Времени.
В неопределенности точки - бесконечная полнота:
в пространственной - полнота и цельность пространства, Мира; в мгновении - полнота и целостность жизни.
Точка же - крайнее обострение точности.
Подлинность ощущения.
Мгновение имеет длительность переживания.
И встречно: переживание - сиюминутно. Полнота переживания одаряет мгновение необычайной емкостью.
Подлинно, человек эмоционально сливается со временем,
глубина переживания - Вечность.
И мгновение дарит человеку Истину
(в следующее - иную, и всегда одну)
и Свободу.
Если вдруг войти в миг блаженства мыслью,
можно ли представить, что это состояние блаженства
когда-либо кончится?
Да, мыслью согласиться можно. Но все, что было до
этого состояния есть странность, качели маятника,
но все - здесь, вся жизнь твоя с тобой,
"твой Праздник",
она растворена в мгновении и в нем же сфокусирована,
и протяженность жизни - только миг,
вот этот миг блаженства,
или отчаяния,
или каждый между отчаянием и блаженством,
и глубина мгновения - жизнь,
и бездонность его - вся жизнь до тебя и после.
Чтобы измерить (?) эту бездну, стать Временем?
Время - становление.
В нашем теле (и в любом другом) Время - движение,
или покой.
Есть возможность сделаться точкой, если мчаться со скоростью света. При бесконечной скорости можно в один миг охватить Вселенную.
Движение:
со скоростью дыхания,
со скоростью мысли, взгляда, интуиции,
со скоростью бега собственного времени,
вечное движение, музыка движения, узор,
игра скоростей,
рождение, смерть и рождение в каждый миг,
со скоростью собственного горения мчаться,
это - стать Временем.
Чтобы раскрыть в освобожденном пространстве границы
собственного существования, до самого начала и до
самого конца; чтобы повторить собой множество превращений,
прожить все жизни как одну
(о, если бы в ней единой все прочие обрели Вечность!)
(ну да, восстание против энтропии);
...
чтобы понять игру этого Чуда - равновесия:
ты часть Мира и Мир - часть тебя;
найти эту бесконечную точку
?...
ну искать, искать приближения,
совпадая со своим Временем.
Как это возможно?
Мне кажется, форма выражения альянса "Я - Время" есть Исповедь.
Исповедь же - не перечень фактов биографии, не сообщение интимных событий с (умеренной?) откровенностью: как же, - из кожи лезем, чтобы отразить "подлин-ные события"!
но Исповедь - творчество.
Да, подлинное, искреннее самовыражение
отношения своего
к Миру, к людям
и к событиям.
Впрочем, такое творчество всегда исповедь.
И тогда осуществляется преображение
"Время - я".
Я вижу у человека три возможных к тому ипостаси,
общечеловеческих, данных каждому в переживание,
то есть, следовательно, возможность Хорала.
Будет три части.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
МИФОЛОГИЯ ДЕТСТВА
В детстве мы не знаем времени. Его размерность
условна, внутренне не необходима. Время само совпадает с нами своей иррациональной природой:
- прошлого уже нет, и мы не отмечаем его,
не жалеем, не осознаем памяти;
- будущего еще нет, мы ничего о нем не знаем,
не томимся и не ждем;
- а настоящее - растет в нас бытием, как судьба,
но это мы потом оглянемся.
Мгновения детства имеют длительность состояния,
действия, когда мы вдруг замечаем их:
бегу...; смеюсь...; плачу...; смотрю...; ...
И эти куски времени конечны, разрывны,
неоднородны, обратимы.
Как в Мифе.
Наши действия мы единожды переживаем впервые,
словно прадействия,
потом многократно изменяясь, обогащаясь оттенками, они все же неизменны (мы всегда плачем и смеемся, удивляемся и страшимся, ..., как это было в первый раз),
и они таковы, как у всех людей,
сейчас, и во все времена,
и повторность действий - это истина Чуда,
которая лежит в основе Мифа.
Да, мир ребенка - "произносимый обряд", то есть
Миф.
Мы повторяем собой события прошлого,
и у тайны этой форма вневременности
Вот Сейчас и Вот Здесь
(как прекрасно у Томаса Манна).
Мир ребенка одухотворен, - свою душу он
вкладывает в вещи и вслушивается в сокровенную
душу вещей:
его мироощущение - эмоциональное вживание
в явления и вещи;
его дни - несменяемая смена,
круг, без причин и следствий,
в каждой точке которого вспыхивает
ослепительное Вдруг!
И главные законы там:
сопереживание, сопричастность событиям,
волшебная игра сходств и тождеств,
и Вера.
И конечно, "произносимый", - первое детское
творчество - слово, много-образное, метафорическое, пусть это всего лишь обозначение вещи, но оно имеет смысл Имени, то есть Вещи в целом, Мира в целом.
Потом взрослые, мы ищем новые имена,
анализируем, уточняем, используем, и вновь
приходим к точности первого Имени - знака.
Детство наше - открытие Мира,
Откровение, как первопричина Всего,
как совпадение личного Мифа с действительностью - осуществленное Чудо.
Владею только памятью.
Говорят, мне не было года, когда я болела воспалением легких. Помню, - меня заворачивают в горчицу: едко, горячо, реву, бессильна. В комнате две двери, всегда помню стеклянную, как Она за нею сначала появляется, входит, приходит,
кто Она? приход спасителен.
Всегда в мягко коричневом. С тех пор этот цвет мне
покоен. Перестаю плакать.
Коричневый - мамин цвет,
- прогоревший красный, цвет глубинного тела;
сокровенный;
коричневое золото маминых глаз;
самый живой и покойный цвет:
шершавость нагретого дерева под ладонями,
собачья шерсть, взъерошенная пальцами,
коричневая изрезанность стариковского лица,
коричневая нежность тела под солнцем,
сухой жар загорелых камешков на берегу;
коричневый запах кофейных зерен;
самое коричневое слово - шоколад;
и самый коричневый вкус - у хлеба, горячего,
с поджаренной горбушкой;
"интеллектуальный" коричневый
кожа старинных книг;
и коричневая горечь - глазные впадины,
обитые горячей кожей.
* * *
Тепло ладошкам трогать дерево: деревянные перила, крыльцо, кольчатые срезы бревен,
не знаю как, знаю, - весна начинается теплом дерева.
Меня поставили в перевернутую табуретку на крыльце, тянусь к прохожим. Солнце заливает глаза.
Можно ли назвать это памятью в обычном смысле?
Ведь мне тогда не были открыты еще названия вещей, да кажется, и не интересовали. Я словно пришла в знакомое, что всегда знала, потом вдруг забыла
и медленно послеобморочно вспоминаю, узнаю,
да, все верно, все на местах.
Потом забуду опять,
это появится соотношение вещей со мною.
Помню: деревянная стена, завалинка с песком, песка много, красные ягоды рябины высоко, жду, когда сорвут,
и праздник - красные ягоды растут снова в песке.
* * *
На полу лежит горкой картошка.
Перебирают, - очень порченную есть сразу, не очень
растянуть. Приятно, весело катать картофелину из угла в угол, взрослый предмет катать, как камешек, как мячик.
Мячики нам делали из тряпок.
Картошкины неровности делают движение очень живым и забавным,
словно серый уморительный зверок неуклюже бежит по полу.
Вдруг палец провалился в гниль. Кричу (и сейчас кричу) от ужаса неожиданности, скрытой в вещах.
* * *
Он играет со мной: бегу мимо, как будто не замечаю, и Он стоит, как будто не видит меня, когда я уже миную его, Он выкрикивает: Гав! - и будто бросается на меня, и я пугаюсь будто.
Он хватает меня на руки, и мы хохочем.
Помню этот смех рассыпчатый, разливчатый,
так только дети смеются, проливаются всей душой в смех, рассыпаются всеми камешками своих зубов, - полным ртом смеха смеются, без единой мыслишки, без единой хитринки,
- смеющийся ручеек по камешкам.
В первый раз Он и правда меня испугал неожиданностью. И как же полон и легок был смех, когда сообразила, что это игра, что это подарок внимания, мне, от Взрослого человека.
И Он смеялся радостно и подарочно.
Потом хотелось повторять впечатление, игру, и мы повторяли эпизод без конца, от самого начала до смеха.
И без конца длилось мгновение счастья.
Детская инерция не пускала меня прервать игру, и почему-то Он взрослый - не прерывал. Смех становился усердным, деланным и скучным изнутри.
Я избегала потом этого человека, почти не любила его, - он стал соучастником моей неискренности, нарушил безмерностью очарование мига.
Как-то потом все разрешилось, конечно, но я до сих пор
давлюсь этим переродившимся смехом.
* * *
Тру кирпич в лужу. Вода туманится красным, заливаются краской облака, плывущие в луже, поднимаю глаза, - небо красное - Солнце садится. Тру кирпич в лужу. Делаю закат.
А Землю дети делают из себя
в кроватке: коленки - горы, на одеяле нарисованы леса,
складки оврагами пролегли, волосы в ворс травы
вплелись...
в песке: зарывшись всем телом, только вижу,
как дышит Земля...
животом на теплом камне большом, округлом лежу...
* * *
Упала в яму, уже не плачу, смотрю вверх. Я не понимаю, что со мной случилось. Горизонт стянулся узкой петлей над головой, резко разделил свет и мрак. Небо прихлопнуло стеклышком, как в "секрете", еще это называется "жертва": мы выкапываем ямку, укладываем в нее что-нибудь очень драгоценное: цветную тряпочку, серебряную бумажку, пуговку, ..., прикрываем стеклом, засыпаем землей, делаем заметку, - потом найти, протереть стекло пальцем осторожно и замереть:
какая Тайна в Земле Вдруг!
Смотрю вверх, не ужас, и не отчаяние, и вообще ничего.
Смиренной пуговкой на дне ямы лежу.
Меня нашли и вытащили:
- Мы тебя искали, ты почему молчала?
- Я думала, я умерла.
* * *
Дети в своей малости находятся на уровне вещей и явлений небольшого масштаба. Это детали, пустяки, они могут быть вовсе незначительны и разны для всех. Но детские пустяки, возникающие на каждом шагу, неожиданные и незагаданные, многообразные и мгновенные
- они сами тайна;
- они - тайна, в которой смыкаются переживания
любого, каждого ребенка, всех детей;
- они - рождение впечатления, которое не "потом вспоминается", но сразу из детства "стаёт на всю жизнь", вперед.
Например:
... Я замечаю, - в луже лежит большая ягода, яркая, зеленая, мохнатая, почему-то я сразу знаю - это крыжовник. Хочу поднять ее, но проходит мимо какой-то взрослый, мне неудобно, опять кто-то идет, пережидаю, гонят пленных немцев, жду, жду, Господи, они топают прямо по луже, слежу, - неужели наступят! уже последние ноги в обмотках!...
Вдруг он наклонился, поднял и съел ее.
И наши глаза встретились.
И вот что было у него в глазах:
он сразу понял, что я очень хочу эту ягоду; если бы он заметил меня раньше, он, конечно, не стал бы есть эту ягоду; вот так мне и надо, - кто успел, тот и съел; ну что, промазала? то-то; ...
и что-то еще из того, что и у него там такая же...
В глазах у него было и плутовство, и грусть, и злорадство, и унижение, и усталость, и добродушие, и многое, чему я названий не знала.
Конечно, я запомню его глаза как крыжовниковые.
Ну что, казалось бы, можно взять отсюда "на всю жизнь"? Да вот это, глубину человеческого взгляда (как глубину всей души).
Или пример:
... Сижу на асфальте (ушиблась?) реву. Вдруг! сначала в
радужности слез, а потом и так, - вижу, как серый асфальт становится разноцветным, когда на него падают капли, расцветает.
Потом, когда я узнаю все, или многие варианты серого, узнаю равнодушие, тупое, бессмысленное, серое как асфальт, и такое же безжалостное, панцирное, - не простучишься, только взломать,
у меня будет, откуда вспомнить:
серое таит в себе возможность всех цветов,
а асфальт, я знаю, весной проламывают одуванчики.
* * *
Сон:
"Река; пароход, какой-то грустный, утомленно коричневый (грузовой?); мне на нем тесно, грузно;
а в воде острые блики солнца, и блики птиц в небе;
бегу по палубе, легко, остро, легче блика, край палубы,
и я лечу...
Бабушка, за ней Мама, потом Папа
бегут за мной, и один за другим падают в воду...,
а я лечу..."
Кричу, плачу. Мама утешает, уговаривает:
- Тебе приснилось, это только сон.
Сон? Что это? Как мне туда вернуться? Ведь они там утонут! Сны мучили меня, я не могла разделить двойное звучание моей жизни. Та жизнь была часто ярче и реальнее в фантастичности возможностей, полнее в проявлениях чувств, действий, - там они были мгновенны, а здесь требовали длительности исполнения. Сны обволакивали меня, иногда как бы опережали жизнь (осознавала-то я их после, да и осознавала ли? скорее отмечала просто) или вскакивали в жизнь, путая, что было потом, что раньше, было ли то только что, или давно, или это сейчас, но уже без меня происходит.
Что происходит, я не сомневалась,
только вот не увязывались концы с концами.
Мне неясно казалось, что сон - это то, откуда я взялась.
А концы увязать я пыталась, размышляя сидя на горшке. Папа смеялся: "философия на горшке".
Мне самой тоже нужно посмеяться куда-нибудь вуголок, - у меня получается произведение "Тысяча, как одна ночь".
Кстати, сидение на горшке - это тоже своего рода мифологическое действо. Дети исполняют его, как священный обряд, сопровождая обязательным ритуалом (выбор места, игрушек, громкое оглашение и т.д.).
На пароходе мы действительно плыли.
Он был унылый, битком набитый всеми людьми.
Куда мы плыли? Непостижимый момент изменения, - вдруг! сразу за мной, за пароходом жизнь обрывалась, - я бегала смотреть, как вокруг вода, былого не было, все втеснилось в один этот пароход. А над водой летали белые острые птицы, Они со всего лету вонзались в блестящую чешую реки, стремительное слепящее горячее касание, мгновенный ожег глаз, и слово "чай-ка" с изломом полета внутри:
падение, как отчаяние: Чай-ай-й!...,
и вертикальный излет.
Непостижимый момент изменения.
Капитан подарил мне глиняную птичку.
Потом, находя ее в игрушках, я уже вспоминала, что мы плыли на пароходе.
А в небе навсегда остался резкий узор движения.
* * *
Ночью приехали в Новосибирск.
Идем по темным деревянным улицам. Мне кажется, я помню, куда идти. Папа уходит далеко вперед с двумя чемоданами, садится и ждет. Курит. Ленка, моя старшая сестра, отстает и куксится. Я бегу от нее вперед, в темноте ноги подпрыгивают особенно высоко, жутко-нестрашно, впереди огонек Папиной папиросы то разгорается ярко, то гаснет.
Вожак. Это слово для меня родилось позже из книжек и Папиных рассказов о животных, но упало оно на тот эпизод. Огонек папиросы таит в себе знак путеводной звезды (потом сама себе буду выкидывать его как приманку...)
* * *
Мы стали жить у Надеевых в старом деревянном доме.
Надеев - папин друг. Носатый, смешной, веселый.
Делали бумажный кукольный театр...
И был театр на стене.
Вечерами, когда все были заняты, мы с Надеевым садились перед стенкой, и представление начиналось: ушастый заяц прыгал по цветочкам на обоях, вдруг выскакивал Серый волк с ужасной пастью, он гнался за зайцем, клацал зубами, а заяц убегал туда, где цветов было погуще, прижимал ушки и становился как камешек, как кулачок, и волк пробегал мимо одураченный. Иногда мы все вместе устраивали целый заячий хоровод. То-то было весело. Но чаще, вечерами, когда все были заняты делами (как будто всё что-то перешивали из старья или клеили игрушки или стряпали,...)
Надеев рассказывал.
Я не отрываясь смотрела ему в лицо.
По щекам его глубокие морщины были кулисами, а актером был рот. Надеев - театр. Он мог сделаться любым зверем, каждым человеком, и лучше всего Бабой Ягой.
Еще делали кукольный театр бумажный. Надеев рисовал волка в разных действиях.
Ленка и девочки - Надеевы вырезали фигурки и приклеивали их к картонным подставкам. Это, конечно, был тоже замечательный театр, но мне скоро становилось скучно видеть, как бежит и бежит волк, неподвижно оглядываясь, а рядом валяется волк в очках с небабушкиными большими ушами и зубами, и он же с распоротым животом...
