Председатель завкома собрал рабочих мельницы. Было их с полсотни. Народ все обстоятельный, хозяйственный. У каждого — одна нога на мельнице, другая — на пашне, и та, что в пашню упиралась, крепко держала человека у земли, у тайги, у всей тамошней глухомани.
— Вы чего, граждане, — обратился к собравшимся председатель: — пришла из союза бумага… Читать, али словесно обсказать?.. Бумага длинная, до обеда хватит…
— Словесно, чего там! — загудели голоса.
Председатель заглянул для приличия в бумагу, крякнул и заговорил:
— Дело, братцы, такое: требуют от нас человека на курорт… Сначала на комиссию к осмотру, а опосля — на самый курорт… Для бесплатного излечения… По все правилам процедур!..
В толпе зашумели.
— Еще чего выдумали?! Каки-таки куроры?! Рабочая пора на носу, а они…
— Ша! — поднял председатель руку. — Запамятуйте: мы есть часть всей Есесер и отказываться не должны! Какие вы есть пролетарии, ежели будете ото всего пятиться в дезертиры?.. Обратите ваше внимание: полное иждивение при бесплатном машинном проезде… Но-о?
В толпе молчали… Эх, не было печали, так черти накачали!.. Ни дня, ни часу покоя: то с Колчаком возись — повинность всякая, то на курорт высылай… Беда!
Тут выступил в круг Микита, мукосей.
— Вот чего, братцы! Давайте с полным нашим расположением Михей Кузьмича просить… Человек он старый, дряхлый!..
— Правильно! — заорали в полсотни глоток.
— Ему все одно, этакому-то: годом раньше, годом позже…
— Верно, чего там!..
— Опять же — герой труда!..
— И пашни под им нет… Вовсе слободный!..
— Кузьмича, Кузьмича… Желаем!..
Михей Кузьмич выступил вперед, потрогал седенькую бородку, снял картузишко и жалобно заговорил:
— Ребятки, ослобоните! Всякому, вить, на этом свете пожить хочитца…
— А ты не супротивься! — зашумели в толпе. — Для мира, для обчества старайся…
— Имей, Кузьмич, в виду… — подхватил председатель:- ежели, упаси бог, неладное выйдет, так, вить, ужли мы звери? Старуху твою оберегем, но миру не пустим!..
— Просим, просим!..
Михей Кузьмич отер пот, горохом выступивший на лысине.
— А далёчко ехать-то?..
— Пошто далёчко?.. Единым духом домчат… Ты не стесняйся!..
Долго умащивали Кузьмича. Под конец — согласился старый.
— Видно, на роду у меня так написано, — сказал он. — Китай бунтовал я из всей деревни ходил… И теперь, выходит, мне!..
*
В тот же день вечером Михея Кузьмича повезли в город, а город — за шестьдесят верст. Возвратился он на третьи сутки, к полудню, скорбным, но обреченно спокойным.
— Ну, братцы! — об'явил он. — Ехать мне за тыщи аж верст, на самые кислые воды…
— С богом, чего там! — дружно отозвались вокруг. — Ты… не робей… Вода-первый сорт!..
Эх, кому-кому, а старухе Кузьмича досталось хлопот: сухарей мужу изготовила (одной водицей, да еще кислой не проживешь!), в церковь сбегала — молебствие заказала о здравии раба божия Михея путешествующего. И к ворожейке заглянула- не будет ли каких предвидений…
Все бы это ничего, да перехватила старуху на улице покойного владельца мельницы вдова.
— Слыхала, слыхала, Акулинушка!.. — начала она. — Слыхала!..
Да как накинется:
— Сдурела ты, старая, в этакое приключение супруга пускаешь! Большевицкие все это выдумки, на погибель рабочую!..
— Авось, господь спасет!.. — закрестилась Акулина. — Пущай едет…
— А вот, погоди, погоди! — зашипела мельничиха:- узнаешь, чем он, курорт этот, пахнет… Мой-то, покойник, ездил!.. Бывало с собой — полтыщи, а назад — с одними шальварами… Послушай, не зря говорю: держи старика! Закрутит его на курорте мармудка какая-нибудь — потедова ты муженька свого и видела…
Акулина усомнилась.
— И-и, милая! Да кто же на ево, на лысого моего польстится-то? И с пороком он тоже… Порок у ево в городе определили…
— Дура ты этакая! — вышла из себя мельничиха. — Мужик нынче вон в какой цене, а большевицкой девке дай-подай: хучь какой порок, лишь бы в штанах!..
Прибежала домой Акулина сама не своя.
— Не пущу, старый! Знаем теперь, куда твои глазыньки целят… У, бесстыжий!..
Пришлось народу уговаривать бабку. На трех пудах пшеничной муки помирилась. От завкома с мельницы обещали на поддержание в холостом ее положении.
*
Провожали Михея Кузьмича всей мельницей. Председатель речь пустил с перечислением заслуг от'езжающего. Закончил он так:
— Желаем тебе, Михей Кузьмич, дорогой ты наш гражданин, полного изничтожения всех твоих недугов и вообче… здоровья… Чтобы, значит, возвратился ты к нам навовсе беспрочным… по всем, значит, статьям, в полном пролетарском виде!.. А что касается решимости твоей, то все мы очень даже понимаем и сочувствуем… Да здравствует Советская власть, третий тернационал и дорогой наш ерой труда Михей Кузьмич Заволокин… ура!..
Все обнажили головы, закричали «ура».
Обнимая в последний раз старика, Акулина всхлипывала.
— Клятву-то, клятву-то супружескую не переступай!..
Наконец, покряхтывая и пошатываясь, Михей Кузьмич выбрался из толпы и полез в таратайку. Кони тронулись, люди замахали фуражками, опять закричали «ура», бабы повели Акулину прочь.
*
Много лет сиднем сидел Михей Кузьмич среди тайги при мельнице. Можно сказать, одичал даже. Но, видно, на то он и человеком был, чтобы с четверенек махом одним на две ноги стать по-людски.
В вагоне моментально в курс мировой политики вошел, клял, на чем свет стоит, мировых разбойников и, вообще, выказывал необычайную храбрость. Но курорт все еще пугал его, от курорта нет-нет да и засосет у него под ложечкой. Впрочем, и с этим он справился: люди разговорили. В один голос все:
— Атличное дело — курорт!.. Так что которые вовсе в лежачем положении находились, начали вертикалем ходить…
А когда на одной из больших стоянок паренек бывалый все честь-по-чести раз'яснил, Михей Кузьмич окончательно повеселел.
— Вон — гляди!.. — говорил паренек. — Видишь, у буфета гражданина пузатого? Воду он пьет, по прозванию Нарзан… Гражданин этот, не иначе как богатый, воду ту пьет и денежку за нее платит, а ты в ей, без всякой даже платы, купаться будешь…
— Ды ну? — осклабился Кузьмич. — Ах, ты ястри-те! Купаться, говоришь?..
— Обязательно! Нынче, что буржую — в нутро, пролетарию — за место бани! Потому времена теперь, дед, как по писанию: последний да будет первым. Ты весь свой организ промывать будешь, а «он» — обмывки твои пить… Понял?..
*
На шестые сутки вылез Михей Кузьмич из вагона в горах на курорте. Не успел он на асфальт ступить, подлетел к нему человек?..
— Вы — санаторный?..
— А тебе что?.. — скосил на него глаза Кузьмич и покрепче прихватил локтем гашник с зашитою пятеркою.
А человек свое:
— Если санаторный, провожу! Я-агент…
«Провожай свою мать! — буркнул про себя Кузьмич- ангел какой нашелся»… И — в сторону, а человек за ним — боком, боком. Ну, просто, юла! Рассердился Кузьмич.
— Отойдите, господин, честью прошу!..
Отбежал тут человек, к другим кинулся, а Михей Кузьмич с мешком своим туда и сюда… Шут их знает, Где они тут — кислые воды?.. Толкнулся к носильщику.
— А тебе, — говорит, — по всем видимостям, к Цустраху надо… Вон этот человек, видишь? Иди в полное его усмотрение!..
Глянул Кузьмич, а то — все он же, человек тот юркенький. Поскреб Кузьмич бороденку, подошел, снял на всякий случай картуз: тоже, поди, комиссар какой.
— Честь имею в полное ваше усмотрение!..
— Санаторный?..
— Вроде того…
Подхватил агент мешок Кузьмича на плечо и ну шагать.
— Следуйте за мною!..
Кузьмич следует, а сам разговор ведет:
— А я тебя, Чустрах Моисеич, за жулика принял… Вид у тебя такой… Ты уж не обессудь… Семейный будешь?..
Тут народ всякий повалил, просто как в губернии. Поспешает Кузьмич за Цустрахом Моисеичем, а у самого опять сердце поджимается: «Сбежит, обязательно с сухарями сбежит!»
Ну, ничего! Не сбежал. Подвел к белым хоромам, дверь распахнул.
— Пожалуйте, — говорит, — честь и место!..
— С полным нашим удовольствием! — сразу по веселел старик и ступил, все же озираючись, за порог.
Приняли его, да еще как! И впрямь-по сенаторски… Только баб вокруг много и все — в белом, вроде как на упокойниках.
*
Отвели Михея Кузьмича в палату. В палате три коечки, а коечки такие, что хоть архиерея укладывай.
— Ну-ну, это ничего! — одобрил Кузьмич, ощупывая одеяло и простыни. Даже очень прилично…
Разослал поверх одеяла, чистоты ради, зипунишко свой, прилег и — к соседям с расспросами. Соседи ничего — свои, рабочие же люди, с обхождением. А тут — дзинь, дзинь: звонок!
— На жратву, отец! — об'яснили ему.
— А дают? — насторожился Кузьмич.
— Дают помаленьку…
Сел Михей Кузьмич за стол и рту своему не верил: совал, совал добра всякого, а бабочки в белом — подносят и подносят.
Оправил Кузьмич бороду, отрыгнул троекратно и думает: «Этак кормить будут, сухарей мне нипочем не надо… Ну, да поглядим: може, по первоначалу ублажают, стервы»…
Покрестился мысленно в угол и-к двери, а тут- опять бабочка, сестрица.
— Пожалуйте на осмотр!..
— Это еще чего?..
Насупился Кузьмич:
— Хоть, — говорит, — и накормили вы человека как следует, в чем я много вами доволен, а посмехаться над стариком тебе, козе, не гоже!..
Сестра свое:
— Нельзя без этого, всех осматривают!
— А чего меня осматривать? — крякнул Кузьмич. — Все при мне, что полагается… — Однако, пошел.
Навстречу от стола женщина с трубочкой, в том же упокойном наряде — в халате белом.
«В моих летах дамочка-ничего!» — успокоил себя Кузьмич и протянул ковшиком руку.
— Очень даже отлично кормите, благодарствую!..
Она улыбнулась, говорит:
— Я — доктор, ординатор здешний… Раздевайтесь, ослушаем вас!
— Что ж, можно! — согласился Кузьмич. — Только упреждаю: деколон во мне гнилой, потный…
— Ничего, ничего… Раздевайтесь!..
А сама в бумаги уклюнулась.
— Ваша фамилия, профессия?.. Да вы зачем же совсем? Не надо…
Выругался мысленно Кузьмич: то раздевайся, то не надо, и натянул снова штаны.
— Ну-те-ка, дышите… Глубже, глубже… Теперь лягте… сюда… вот…
Ложится Кузьмич на одр, а сам из-под косматой брови глазом косит и в голове неладное: «стара, стара, а туда же себе!»
Докторица постучала ему в грудь, поцарапала кожу, да как хватит пальцем по пятке.
— Ух, ядри твою корень! — вскочил Кузьмич. — Да ты, барыня, в уме?
— Что такое? — затревожилась докторица.
— А то! Не щикочи… Ни к чему это вовсе!.. Сыздетства не балованы…
— Ах, какой вы, право…
Успокоила его докторица (это, говорит, для определения ваших нервов), опять уложила, опять стукать принялась то в грудь, то по животу, и вроде как не живот ей человечий, а — барабан.
— А, ну-ка, закройте глаза… так!.. А подымите-ка эту руку… Так!.. А ну, попадите пальцем в нос… Вот этак… Да вы — сразу, сразу!..
Кузьмич крякнул, с силою отстранил от себя докторицу, встал и молча, посапывая, стал надевать рубаху.
— Стойте, куда же вы? — заволновалась докторица.
— Будя! — отмахнулся Кузьмич. — Хватит с нас!..
Докторица и сердится и улыбается.
— Ну ладно, — говорит. — Будет, так будет!.. Вот вам книжечка процедурная, сестра все об'яснит…
Вышел Михей Кузьмич за дверь, а больные — к нему.
— Ну, что, дедка, как?..
— А что? — сплюнул Кузьмич. — Не то лечит, старая, не то играется…
— В чем дело, чем недоволен? Расспросили все по порядку, стали об'яснять. Отлегло маленько у Кузьмича от сердца.
— Дык, значит, со всеми она так? И насчет щикотки, и за нос?..
— Со всеми, дедка, со всеми… По медицине требуется, по науке!..
— Ну, ежели по науке, — статья иная! Известно, мы люди темные, несвычные… Есть, скажем, нос, а что к чему — неизвестно…
Огляделся, попривык Михей Кузьмич на курорте, со всеми перезнакомился. Главврач санатории за ручку с ним, о здоровье справляется, кастелянша одежу-обужу выдала, няни о старухе, о родных его местах расспрашивают… Все честь-честью, вежливенько, смирненько, без обиды, а на другой день по приезде — та же сытая кормежка. «Вот-те и сухари! — думает Кузьмич и над старухой своей, что наготовила ему сухого хлеба, посмеивается: — известно, где ей, необразованной».
Книжечку процедурную бережно на груди носил, над поясом.
— Ну-ка, дед, давай читаем, чего там у тебя! Сосед по койке — очень острый в грамоте, а из себя пшибжик, из мелкопоместного класса.
— А-а… Меокордит, расширение, недостаток двустворчатого клапана… Да у тебя, дед, как у заправского генерала!..
— А что ж нам! — хорохорится Кузьмич. — Мы по сенаторски… Даром, что звезд нет!..
— Да ты, дед, не шути! — пшибжик говорит: — Дело твое пиковое!..
— Эка! До самой смерти жить будем…
— Так-то Он так, а вот у тебя двустворчатого клапана не достает… Понимаешь ты это?
— Не достает, так и не надо!.. Где же его взять?..
За обедом, похихикивая, рассказывал Кузьмич своей соседке, ткачихе:
— У меня, мать твоя, похлеще твово будет! Перво-на-перво, сердце с корды соскакивает… Опять же — в растяжении… Во! — развел он руками. Окрамя того, двухстворчатого кляпа в ем не хватат…
— Клапана, отец!..
— Ну, кляпана… Это все едино!
— Лечиться тебе надо! — вздыхает соседка. — Серьезная болезнь…
— Чего там! Для нас, трудового, это все — тьфу, боле никаких! Мы и с одностворчатым проживем… Не Штемберлены какие-нибудь… Пускай буржуи двухстворчатыми ходють, а мы и с одним хороши… Очень даже просто!..
Совсем веселый Михей Кузьмич сделался.
Сестра-хозяйка блюдо подаст, а он не просто примет, а еще бородой тряхнет, да словечко бросит:
— Благодарим! С нашим пролетарским удовольствием.
Ел он обстоятельно, все до капельки, только сладкое ему не нравилось.
— Ты мне, сестрица, заместо фентиклюшки этой щиц подавай две плепорции…
И жаркого не всегда хватало Кузьмичу. Он просил:
— Сестрица! накинь-ка…
И пояснял в самооправдание:
— При одностворчатом нашем положении еда нам во как пользительна!..
*
— Завтра вам ванна нарзановая… В шесть двадцать утра!.. — сказала с вечера Михею Кузьмичу сестра. — Глядите, не проспите!..
— Что ж я — спать сюда прислан?..
Чуть свет вскочил Михей Кузьмич, оделся, прихватил с собою все, что полагается, и полотенце также (простыню, что выдали ему, пожалел: больно чиста, хоть на стол в пасху стели!).
У кабинки — ванщица, из себя востроглазая, быстрая, белым передником виль, виль.
«Тьфу, ты, пропасть какая! И тут — бабы»…
Однако, стерпел, даже о жалованьи спросил:
— По какому разряду состоите, дамочка?..
Ванщица не в духе была, на вопрос — вопросом:
— Цельную вам?
Кузьмич тоже прихмурился.
— А то как? намо, не половинку!
— А градусов сколько?
— То-ись, как это?
— Теплоты какой?
— А сыпь погорячей! Мы это любим…
Барышня выхватила из его рук книжку, заглянула, фыркнула.
— Что ж это вы городите? Четверть вам… нарзана…
— Четверть? Ну, ин, давай четверть… Тебе видней при своем деле…
Когда ванна была готова и Кузьмич уже разоблачился, вдруг вспомнил… Ах, ты, нелегкая! Просунул голову в коридор:
— Дамочка! А нет ли у вас тут мочалишки… Мне хучь бы старенькую!..
Ванщица опять фыркнула:
— У нас, дед, не баня!..
«Ну, это уж как ты хочешь… — думал про себя Кузьмич, залезая в ванну. — Баня ли, нет ли, а без мыла нам нельзя… Вовсе с вами окоростишь тут!» И принялся, пофыркивая, намыливать голову.
«Эх, знатно бы теперь спину потереть!»
Ванной Михей Кузьмич остался недоволен: не горяча и без мочалки. А тут еще — пришел в зал отдыха, улегся и только-только всхрапнуть собрался, барыня какая-то явилась: «очистите, говорит, место». Хотел было Кузьмич барыне той настоящее слово сказать, да махнул рукою — не стоит путаться. Зато у себя в палате до обеда спал.