Первое же знакомство с поэзией Елены Заславской превращает читателя-гурмана в ЗАЛОЖНИКА. Смакуешь, наслаждаешься — и вроде бы все вкусно, добротно, грамотно, «культурно», понятно, комфортно — можно спокойно продолжать священнодействие потребления без риска лишиться аппетита, натолкнувшись на неудобоваримый риф, который встанет поперек горла. Однако стоит оторвать взгляд и сознание от текста — чтобы перевести дух — как получаешь мощный магический удар. Обнаруживаешь себя обездвиженным — не в силах не то что «двинуться с места», а даже пошевелить мозговой извилиной. Классический эффект двойного дна, сравнимый с ситуацией, когда простая девушка, с которой ты только что познакомился, этакое далекое от неожиданностей скромное дитя народа, в постели оказывается именно тем, что тебе надо, чего ты так долго ждал и по кому неистово тосковал всю предыдущую жизнь. Захлебываясь от восторга, ты не знаешь, как жить дальше. Постепенно приходя в себя, ты начинаешь осознавать свои желания и понимаешь, что тебе мучительно, до боли хочется, чтобы все, к чему ты приобщился во время погружения в поэзию Лены, мгновенно материализовалось — правда, тебе самому не понятно, в каком виде поэтические метафоры могут предстать в виде атомов и молекул.
Сама Лена с обескураживающей искренностью предлагает нам «формулу себя»: «Правда всегда физиологична — на то она и правда». В самом деле, на фоне всеобщей сдутости, безликости и усредненности эстетика интима оказалась единственной реальностью, которая с честью выдержала вызов времени, приняла максимально интеллектуальные, экстремистские, наполненные креативом формы, благодаря чему эволюционировала в позитивном направлении.
Именно в триединстве любовь-секс-физиология сегодня воплотилось все лучшее, что рождено человеческим сознанием, разумом и интеллектом. И пока экспертное сообщество не устает констатировать «смерть» всего на свете — искусства, литературы, кинематографа, театра, СМИ, высокой моды, института семьи, брака, веры, религии, этики, морали, качества — физиология остается единственным, что по-прежнему живее всех живых. Более того, ее роль и значение в повседневной жизни неуклонно возрастают. Мы все согласны, что любовь в ее современных формах и проявлениях — тот максимум, идеал, вершина и высший пилотаж, на который нужно ориентироваться каждому, что хочет жить, а не прозябать в бессмысленной текучке повседневности.
Нас издавна приучили, что любовь бывает либо счастливой, когда авторы возносят участников мистерии на седьмое небо, либо трагической, когда персонажей бросают в топку страстей, где они сгорают дотла. В зависимости от варианта на глаза читателя наворачиваются слезы умиления или сострадания.
Елена Заславская не так проста, чтобы заводить себя и нас в тупик привычных решений. Недаром у нее репутация бунтаря и ниспровергателя основ. Лена прекрасно знает, какая закваска необходима для получения актуального продукта, обладающего эффектом посвящения в «главную тайну бытия». Ее рецепт — дендизм высшей пробы, отстраненное участие, истерика с холодным сердцем. Ее лирические герои готовы на многое, практически на все — но только не на смерть или буржуазный хэппи-энд. Не такие уж они простаки, чтобы всерьез воспринимать даже самые жестокие эксперименты, в которых с радостью согласились участвовать. Окружающий нас мир не стоит того, чтобы отдавать за него жизнь. Поэтому для современного продвинутого человека главное — проходя инициацию, вовремя остановиться, не позволив себе поверить в реальность происходящего — в какие бы чудовищные бездны нас ни занесло. Мы — всего лишь участники, но — отнюдь не жертвы. Все страсти-мордасти, которые мы захотели испытать на себе, на самом деле не более, чем плод нашего истосковавшегося по любви и страданиям воображения. Поэтому физиологизм правды космоса, в котором мы оказались, подсказывает, что сегодня все-таки аристократичнее пролить свекольный сок, чем собственную кровь.
Однако у всякой шоковой терапии есть своя сверхзадача. По мере погружения в поэтические чары Елены Заславской, ее шокирующий дендизм и сверхчеловеческая ирония оказываются неким методом, путем, способом познания. С его помощью Елена раскрывает для нас интимную, органичную, онтологическую, генетическую связь своего творчества с субстанцией, которую проще всего определить как Первозданную Целомудренность Бытия. В конце концов, мы оказываемся на территории реальности, какой она была до Великого Грехопадения. С точки зрения основополагающего принципа христианства Бог есть любовь, поэзию Лены даже можно назвать «наивной» — особенно в контексте того периода эволюции мироздания, который принято называть буколическим. Когда любезный пастушок впервые в жизни видит на лугу обнаженную подружку-пастушку. Он растерян, шокирован. Не знает, что делать. Его распирают смутные и не до конца понятные ему самому желания.
Видимо, его состояние и есть та самая изначальная, заветная точка отсчета, обездвиженность, которую испытываешь под воздействием магии Елены Заславской.
Игорь Дудинский
Солнце, горьковатое, как пампельмус,
Вечер мохитовый.
Когда тебя разморозят[1], Пэрис,
Красивую, голую, с табличкою Хилтон,
Каждый андроид отдаст за тебя свою материнскую плату,
Лишь бы ты пела в клетке его золотой,
Голосом нежным, живым, иногда с холодком,
Носила прозрачные платья.
Когда тебя разморозят, Пэрис,
Тебя поцелует в губы влюбленный криолог.
Скажи, я воскресла?
— Нет, нет, ты немного согрелась!
— Как сон мой был крепок и долог.
И сердце ее забьется пронзительно резко,
И на виске затрепещет синяя жилка,
— Мир твой исчез, он забытая песня, Пэрис.
И по щекам потекут голубые снежинки.
Застрахуй[2] свое сердце, Рокко,
А то остановится ненароком.
Много любви, слишком много.
Ты любишь всех и одновременно,
И этим, наверное, подобен Богу.
Прости за сравнение,
Поэтическая привычка
Выражаться высокопарно,
А правда всегда физиологична,
На то она и правда.
Твой орган — мотор,
А моторы могут ломаться,
Твой Орган-оргАн,
Музыка должна продолжаться.
Журналистка спросит: «И сколько?»
Потом уточнит: «И все-таки?»
Если любовь измеряется в долларах, Рокко,
Тогда говори ей: «Дорого!»
И пусть она примет на веру,
В божественном твоем теле,
Сифредди Рокко,
Застрахованное от остановки
Бьется человеческое сердце,
Словно йо-йо
На тонкой аорте.
Как же ей верили!
Как же в нее только верили!
Так, что однажды замироточил биг-борд[3].
Смотрите, нимб на ее голове, —
Говорил народ.
Как же ей верили!
Казалось, можно портрет и в ладанку —
Носить возле сердца, и быть уверенным —
Сбережет.
Как же в нее только верили!
Так, будто головы наши были из дерева.
А впрочем, вера всегда иррациональна,
Да и ненька — это не Америка.
Может только вера нас и спасет.
Когда парашют надувается,
будто бюстгальтер Мэй Вэст,
И до земли две минуты, и все, пиздец, —
Кинематограф в действии — красивый сюжет —
Рядом рыдает подруга, но надеется на хэппи-энд:
Сейчас за кольцо он дернет
и запасной раскроется весь.
Так и в жизни, надеешься на запасной вариант,
Что после смерти рай, ну в самом
крайнем случае — ад,
Но сейчас нам надо успеть взять карт-бланш:
Голливуд, ганджубас. — в общем, полный фарш!
И может быть, твоим именем назовут диван[4].
Хотя все, что нам нужно,
можно легко перечесть:
Звезды и совесть, если она
конечно же есть,
Плюс еще сердце, рвущееся от любви,
Вот что делает нас людьми —
Улыбка Джоконды и губы Мэй Вест!
Он играет ей Гайдна
На длинной флейте
Она далеко, на другом континенте,
Она слушает его онлайн, по скайпу[5],
И если закрыть глаза,
То кажется, что он рядом.
Сердце как быстрая стрекоза,
Порхающая над садом.
И музыка, словно воздух —
Прозрачна и невесома.
И звезды приходят в гости
Из нашего вечного дома.
Он часами просиживает у монитора —
Качает порно,
А с нею нежен и робок.
Она большая оригиналка
Читает Рембо
В оригинале[6],
Не знает что такое торрентс.
Он ей предлагает Лонгер,
А ей бы Абсента,
Чтобы звенящее от пустоты сердце,
Гибкое от йоги тело
Наполнить словами поэта.
А Он предвкушает постельную сцену...
— Зачем тебе этот Рембо? Он же умер
От сифилиса или от какой-то другой напасти,
И имя у него Артюр,
Как у педераста. —
Он говорит и снимает брюки.
И светится красным
Глаз веб-камеры на его ноут-буке.
Я видела, как его распинали,
Я видела на телеэкране,
Смотрела в халате засаленном
На старом диване.
Тело покрылось испариной...
А из спальни
Родители строгие:
— Переключи на «Итоги»,
Хватит слушать про бога
Басни кровавые.
— Помолчи хоть немного!
Не слышно, что правые
Решили на сессии —
Нету на них управы!
— В Ираке людское месиво.
— Президенту грозит импичмент.
— Не надо было с Левински!
— А у этой Моники симпатичное личико.
— И сиськи
Тоже приличные!
— Пусть платит наличными!
— И как-то некстати
Потоп в Закарпатье...
— Хватит! Хватит! Хватит! —
Перед глазами распятье.
Его распинали
На первом канале
Его распинали
Мы ели и спали
Его распинали,
А мы запирали
Двери своих квартир.
Его распинали
На первом канале
Его распинали,
А мы наблюдали
Его распинали,
А мы и не знали,
Что это прямой эфир.
Тятя! Тятя! Наши сети
Притащили мертвеца.
А. С. Пушкин
Каждый день я пишу по странице в Livejournal, хотя моя жизнь интересней, чем рассказ о ней. Мне нравится, что сила мысли, погруженной в слово, служит основой для новых идей.
Иногда, замечтавшись, я себе представляю, как в белых носочках маленькая Дзинь-Лянь пальчиками стучит по «клаве» в далеком Китае, и нас разделившая грань настолько тонка, что однажды сдуру, (если честно, то избави Бог), она выбежит на улицу совершать революцию в пику Мао-Цзэдуну (конечно же, бескультурную), под влияньем моих стихов.
Каждый день я пишу по странице в Livejournal, усталая, сажусь за свой «белый рояль», создаю для тебя реалити-шоу, наш хрупкий онлайн, — фотоны несут к тебе мои мысли, слова ты считываешь со стекла, а на самом деле нас окружают числа, и нет, Дзинь-Лянь, им числа!
