С насилием тут некоторый перебор. Думаю, это была одна из тех историй (у меня таких большинство), в которых не угадаешь конец. Я вот не угадываю. Это интересно, читателя это увлекает. Для этого мне пришлось хорошо продумать ситуацию с семейством и рассказчиком. Требовалось создать вокруг кого-то особое напряжение. Нет, моя семья тут ни при чём: мои мама и папа были отличные люди.
*Жуткий рассказ и не совсем брэдбериевский по стилю. Обычно интриги, тайны, загадки, которые он вкладывает в свои произведения, более психологичны и эмоциональны. Здесь же просто недосказанность. Кто этот Джек? Юноша, которому ещё рано жениться или мужчина. Что довело его до сумасшествия? Родственники или что-то другое? Ответы на эти вопросы дадут разную реакцию на прочитанное. Сам сюжет предсказуем, хотя и жесток… Единственное, что стоит отметить — хорошо описанное сумасшествие в виде страсти к тишине.
«О, тишина бывает самых разных оттенков…
Есть тишина летних ночей. Строго говоря, это не тишина, а наслоение арий насекомых, скрип колпаков уличных фонарей, шелеста листьев. Такая тишина делает слушателя вялым и расслабленным. Нет, это не тишина! А вот зимняя тишина — гробовое безмолвие. Но она преходяща, и исчезает с приходом весны. И потом она как бы звучит внутри самой себя. Мороз заставляет позвякивать ветки деревьев и эхом разносит дыхание или слово, сказанное глубокой ночью. Нет, об этой тишине тоже не стоит говорить!
Есть и другие виды тишины…»
Самое замечательное — полнейшая тишина. Джек Дюффало входит, и хорошо смазанная дверь закрывается за ним беззвучно, словно во сне. Двойной ковёр, который он постелил недавно, полностью поглощает звуки шагов. Водосточные трубы и оконные рамы укреплены так надёжно, что не скрипнут даже в сильную бурю. Все двери в комнатах закрываются на новые прочные крюки, а электрокамин беззвучно выдыхает струи тёплого воздуха на отвороты брюк Джека, который пытается согреться в этот промозглый вечер.
Оценивая царящую вокруг тишину, Джек удовлетворённо кивает, ибо безмолвие стоит абсолютное. А ведь бывало, ночью по дому бегали крысы. Пришлось ставить капканы и класть отраву, чтобы заставить их замолчать. Даже дедушкины часы остановлены. Мощный маятник неподвижно застыл в ящике из стекла и дерева.
Они ждут его в столовой. Джек прислушивается. Ни звука. Хорошо. Итак, они научились вести себя тихо. Иногда ведь приходится учить людей. Урок не прошёл зря — из столовой не доносится даже звона вилок и ножей. Он снимает толстые серые перчатки, вешает на вешалку вместе с пальто и на мгновение задумывается о том, что ещё нужно сделать в доме.
Джек решительно проходит в столовую, где за столом сидят четыре человека, не двигаясь и не произнося ни слова. Единственный звук, который нарушает тишину — слабый скрип его ботинок.
Как обычно, он останавливает свой взгляд на женщине, сидящей во главе стола. Проходя мимо, он взмахивает пальцами у её лица. Она не моргает.
Тётя Розалия сидит прямо и неподвижно. А если с пола вдруг поднимется пылинка, следит ли она за ней взглядом? Когда пылинка попадёт ей на ресницу, дрогнут ли веки? Нет.
Руки тёти Розалии лежат на столе, высохшие и жёлтые. Тело утопает в широком льняном платье. Её груди не обнажались годами ни для любви, ни для кормления младенца. Как две мумии, запелёнутые в ткань и погребённые навечно. Тощие ноги тётушки одеты в глухие высокие ботинки, уходящие под платье. Очертания её ног под платьем придают ей сходство с манекеном.
Тётя сидит, уставившись прямо на Джека. Он насмешливо махает рукой перед её лицом — над верхней губой у неё собралась пыль, образуя подобие маленьких усиков.
— Добрый вечер, тётушка Розалия! — говорит Джек, наклоняясь. — Добрый вечер, дядюшка Дэйм!
«И ни единого слова. Ни единого! Как замечательно!»
— А, добрый вечер, кузина Лейла, и вам, кузен Джон, — кланяется он снова.
Лейла сидит слева от тётушки. Её золотистые волосы завиваются, словно пшеница. Джон сидит напротив неё, и его шевелюра торчит во все стороны. Ему — четырнадцать, ей — шестнадцать. Дядя Дэйм, их отец («отец» — что за дурацкое слово!), сидит рядом с Лейлой, в углу, потому что тётя Розалия сказала, что у окна, во главе стола, ему продует шею. Ох уж эта тётя Розалия!
Джек пододвигает к столу свободный стул и садится, положив локти на скатерть.
— Давайте поговорим, — произносит он. — Это очень важно. Надо покончить с этим, дело уже и так затянулось. Я влюблён. Да, да, я уже говорил вам об этом. В тот день, когда заставил вас улыбаться. Помните?
Четыре человека, сидящие за столом, не смотрят в его сторону и не шевелятся.
На Джека накатывают воспоминания.
В тот день, когда он заставил их улыбаться… Всего две недели назад. Он пришёл домой, вошёл в столовую, посмотрел на них и сказал:
— Я собираюсь жениться.
Все замерли с такими выражениями на лицах, будто он выбил окно.
— Что ты собираешься?! — воскликнула тётя.
— Жениться на Алисе Джейн Белларди, — твёрдо сказал Джек.
— Поздравляю, — сказал дядя Дэйм, глядя на жену. — Но… Не слишком ли рано, сынок? — Он закашлялся и снова посмотрел на жену. — Да, да, я думаю, что немножко рано. Не советовал бы тебе так спешить.
— Дом в ужасном состоянии, — сказала тётя Розалия. — Нам и за год не привести его в порядок.
— Это я уже слышал от вас. И в прошлом году, и в позапрошлом, — сказал Джек. — Но это МОЙ дом!
При этих словах челюсть у тёти Розалии отвисла:
— В благодарность за все эти годы выбросить нас на улицу…
— Да никто не собирается вас выгонять! Не будьте идиоткой! — раздражаясь, закричал Джек.
— Ну, Розалия… — начал было дядя Дэйм.
Тётушка Розалия опустила руки:
— После всего, что я сделала…
В этот момент Джек понял, что им придётся убраться. Всем. Сначала он заставит их замолчать, потом он заставит их улыбаться, а затем, чуть позже, он выбросит их, как мусор. Он не может привести Алису Джейн в дом, полный таких тварей. В дом, где тётушка Розалия не даёт ему и шагу ступить, где её детки строят ему всякие пакости, и где дядюшка (подумаешь, профессор!) вечно вмешивается в его жизнь своими дурацкими советами.
Джек смотрел на них в упор.
Это они виноваты, что его жизнь и его любовь складываются так неудачно. Если бы не они, его грёзы о женском теле, о пылкой и страстной любви могли бы стать явью. У него был бы свой дом — только для него и Алисы. Для Алисы Джейн.
Дядюшке, тёте и кузенам придётся убраться. И немедленно. Иначе пройдёт ещё двадцать лет, пока тётя Розалия соберёт свои старые чемоданы и фонограф Эдисона. А Алисе Джейн уже пора въехать сюда.
Глядя на них, Джек схватил нож, которым тётушка обычно резала мясо.
Голова Джека качается, и он открывает глаза. Э, да он, кажется, задремал.
Всё это произошло две недели назад. Уже тогда, в такой же вечер был разговор о женитьбе, переезде, Алисе Джейн. Тогда же он и заставил их улыбаться.
Возвратившись из своих воспоминаний, он улыбается молчаливым фигурам, сидящим вокруг стола. Они вежливо улыбаются ему в ответ.
— Я ненавижу тебя! Ты, старая сука, — кричит Джек, глядя в упор на тётушку Розалию. — Две недели назад я не отважился бы это сказать. А сегодня… — Он повернулся на стуле. — Дядюшка Дэйм! Позволь сегодня я дам тебе совет, старина…
Он говорит ещё что-то в том же духе, затем хватает десертную ложку и притворяется, что ест персики с пустого блюда. Он уже поел в ресторане — мясо с картофелем, кофе, пирожное, но теперь наслаждается этим маленьким спектаклем, делая вид, что поглощает десерт.
— Итак, сегодня вы навсегда уйдёте отсюда. Я ждал целых две недели и всё решил. Я задержал вас здесь так долго, потому что просто хотел присмотреть за вами. Когда вы окончательно уберётесь, я же не знаю… — в его глазах промелькнул страх, — а вдруг вы будете шататься вокруг и шуметь по ночам. Я этого не выношу. Не могу терпеть шума в доме, даже если Алиса въедет сюда…
