Никому не в обузу,
Никого не судя,
Бродит тихая музыка
По большим площадям,
Пробиваясь всё реже
Через грохот и визг.
Где же, музыка, где же
Музыканты твои?
В непонятной обиде
Утекает вода…
Ах, никто их не видел
Никогда, никогда.
Им никто не внимает,
Им не бросят пятак.
А они всё играют.
Просто так.
Над причалом плачут чайки,
В борт волна крутая лупит.
До свиданья! Не прощайте
Понимаю сам, что глупо
Жизнь налаженную бросил,
Но другим уже не стану.
Ухожу простым матросом,
А вернусь я — капитаном.
Десять лет, как стихнут слухи
Что лежу в подводной чаще.
С золотой серьгою в ухе,
С попугаем говорящим
На плече, в заморской шапке,
Глупой памяти поверив,
На протезе шагом шатким
Я спущусь на этот берег.
По холмам, родным когда-то,
Уцелевшим шаря глазом,
Я на улице горбатой
Отыщу твой дом не сразу.
Отворишь, и не узнаешь.
Называть себя не стану
Старый, мол, просил товарищ
Заглянуть, коль здесь пристану.
Пригласишь за стол садиться,
Познакомишь с мужем хмурым,
Попугай мой разразится
Диким криком неценгзурным.
Расспросив о том, об этом,
Поклонившись без печали,
Я вернусь на борт корвета,
И в вечерний час отчалю.
Навсегда.
Если не я, то кто же?
Куда мне идти — дай знак,
Молитв я не помню, Боже,
Прости, если что не так.
Собрал я котомку жалкую,
Страшна мне дорога, но
Души моей воду ржавую
Уж ты обратил в вино.
Кто избран тобой, тот с чертом
Не раз свой раздит кров,
Но если платить по счету
Всегда я платить готов.
От Мекки бродить до Рима,
Небесной лишь манной жить,
Во все, что неповторимо
Вонзая глаза — ножи.
Приму, чтоб в пути не встретил
Хулу, нищету, обман,
Державные наши плети,
Награды за рваность ран,
Славы холодный пламень,
Продажных подруг уста,
Версту, где присев на камень,
Уже не смогу я встать,
Волков, коим — мясо, ворона,
Который глаза склюет,
Змею, что в костях проворно
Гнездо для детей совьет.
Приму, как благословение,
Одних придержи в горсти,
От них лишь прошу спасения
От тех, кто хочет спасти.
Из уголка запечного
Он выполз на свет, Чудак.
Может есть ему было нечего,
А может приелся мрак.
Расставшись с врожденной робостью,
Опасной пошел тропой
По стенке над страшной пропастью
На угол стола заполз.
И снова увидев длинные
Неведомые пути,
Как богатырь былинный
Гадал он, куда ползти
Справа стучал будильник
(Ему показалось гром),
Слева тучи клубились
Над чайником со свистком.
С судьбой не играл он в прятки,
Путь выбрал прямой — к окну,
Блуждал в лабиринтах тряпки
Пять дней (то есть пять минут).
Все превозмог, но только лишь
Борща отыскал залив,
Как тут наглеца заметили
И тряпкой на пол смели.
Бежал он от гнева Божьего
До печки подать рукой…
А «бог» рядом думал с дрожью:
«Кого же этот индивидуум мне напоминает?»
Объятия на берегу реки,
Объятья под черемухой цветущей,
А выше только звезды — Млечный путь,
В котором тоже чудятся объятья.
И тишина вокруг, и не поймешь
Где мир, где мы. Скорее мы одно
И я, и ты, и что вокруг искрится,
Господь един, но явно не в трех лицах,
И каждый звук, и каждая звезда
Есть знак того, что лиц его не счесть.
Ничто не разомкнет объятий наших!
Ничто не разомкнет? А между тем
Есть в мире зло — вот плачущий ребенок,
Пустой живот, живот свинцом набитый,
И всюду кровь, и торжество стихий
Вот с хохотом обрушились дома,
Вот паводок, стремительный уносит
Последние мосты… Повсюду смерть.
Сверхновая зажглась испепеляя
Последним выдохом зеленый планеты
Так гибнет мир… Но не погибнет, ибо
Течет река, черемуха цветет,
Сливаются в объятья силуэты,
И на плечах несут огромный мир,
И тяжести его не ощущают.
Состав пронизывает тьму,
В распадках куролесит эхо,
Ах, только б ехать, ехать, ехать,
Неважно с кем, куда, к кому.
Припав к холодному стеклу,
Во власти чар необъяснимых
Смотреть на черный лес, на луг,
На рой огней, летящий мимо.
К соседней полке, где черты
Родные проступают смутно,
Взгляд отвести, когда мечты
Заветные потоком мутным
Тоска зальет. Но жив огонь,
Двух душ тесны еще объятья.
Я трону теплую ладонь,
Чтоб ощутить в ответ пожатье.
Томленье духа или плоти
Не все ль равно — придет покой.
Звук поглощаем тишиной,
Что все когда-нибудь поглотит.
Когда-то нас, сегодня эхо,
Что вспоминать — куда, к кому?
Ах, только б ехать, ехать, ехать…
Состав пронизывает тьму.
Кошки шерстью чувствуют весну.
И февраль с ухмылкою звериной
Напоследок бритвой полоснув,
Распорол небесные перины.
Кроме их начинки снеговой
Что-то реет в воздухе такое,
Что поэт в разладе с головой,
И не может отыскать покоя.
Хоть стихов возвышен каждый звук,
Адресат найти их не пытайся.
Нет лучистых глаз, лебяжьх рук,
Только слой косметики китайской.
Усмехнешься, скажешь: «Пустозвон
Сам с собой, чудак, играешь в прятки».
(Видно зимний кончился сезон,
Раз поэтам хочется влюбиться).
Не спеши судить, весны глотни,
Может быть сама увидишь въяви
И коров, изящных, как тростник,
И котов, поющих соловьями.
Уносит ночь незримых слез
Рассветный ветер.
День воскресает и Христос
В неярком свете.
Вот ангел тихим взмахом крыл
Легко, без грома,
Луну, как камень отвалил
От двери гроба.
Мир подготовлен к чудесам,
Умыт росою.
Не осыпается роса
Стопой босою
Легки Спасителя шаги,
Блажен, кто слышит.
Навстречу город от могил
Приподнял крыши.
От недоверчивости груб,
Он тычет рьяно
Перстами закопченых труб
В Христовы раны.
Но покачнувшись от стыда,
Пав на колени,
Услышит он не «Аз воздам»,
А птичье пенье.
День занимается окрест,
Раскрыв объятья.
Воскрес, воистину воскрес
Ликуйте, братья!
Несчастные, вы не знаете ничего пока.
Слушайте все, в ком душа еще не усохла
Вчера вечная леди Романтика
Скоропостижно безвременно сдохла.
Ведь умереть, скончаться — не по ее части,
И когда она гордо, как знамя болталась на рее,
Все лабазники кругом рыдали от счастья.
Прими, Господи, душу рабы твоея.
