Я шел по узкой тропинке меж высоких стройных берез, перебрался через ручеек по бревенчатому мостику и оказался в городе. Прямо передо мной старое пятиэтажное здание с большими красными буквами "ЖЭК" над дверью. Внутри было пусто и тихо. Доска почета, объявления, приказы… На первой двери надпись — "Управдом". Я постучал, услышал голос за дверью — и вошел.
За столом сидел сильно укороченный человек — безногое туловище с одной рукой, багровая клешня вместо кисти. Перед ним небольшой, размером с портативную печатную машинку, пульт с зелеными и красными лампочками. Это был управдом Анемподист Бодров.
— На поселение?.. А кто таков?
— Вот бумаги.
Он бегло просматривает их — разрешение… разрешение… писатель?.. посмотрел на меня, глаза оказались живые, хитроватые:
— Из каких писатель, кто пишет али нет?
— Кто не пишет.
— А, вот… да-да… И надолго к нам?
— Не знаю еще…
— А мне надо, чтобы надолго, — жилой фонд осваивать будем. У нас тепло, свет… пенсию дам, в виде вермишелевого супа с мясом…
Он мне нравится, живой мужик.
— А что от меня надо?
— Огород выделю — десятую урожая мне, а дальше посмотрим… писатель… Работу могу предложить, в жэке, но денег мало. Свиньи экономику подрывают. Это все Блясов, доберусь я до него…
— Я согласен… Подумаешь, десятая, с супом и в тепле — проживу.
— Только сначала зайди в сто седьмую, к Гертруде, он у нас главный по политике. А поселим тебя…
— Нельзя ли в двадцатом?
Управдом удивленно поднял брови:
— Вот именно, в двадцатом, там все живут.
— Как так — все?
Он замялся:
— Ну, увидишь, увидишь… пойдешь вниз, к реке, последний дом и будет твой, панельный, квартира двадцать три. Я тебя сейчас подключу… — он подвинул к себе пульт и стал шуровать на нем красной клешней.
Я вышел в коридор. Навстречу мне двигался огромного роста мужик в резиновых сапогах до паха. Голова его, лицо и руки обросли густым рыжим волосом, похожим на медную проволоку, левый глаз — маленький, заплывший, смотрел свирепо и дико, правый — большой и неподвижный, сиял немыслимым лазурным светом. Рыжий человек с голубым стеклянным глазом был заместитель Анемподиста Гертруда, то есть "герой труда" в сокращении.
— Заходи.
Мы вошли в его комнату, заваленную странным инвентарем и перегороженную деревянным заборчиком. Гертруда зашел за барьер и сел на табуретку перед грубо сколоченным столом.
— Давай документ.
Он стал внимательно читать мои бумаги, а я тем временем разглядывал комнату. Инвентарь, похоже, предназначался для ловли небольших животных… Над столом лозунг — "ЛЧК — великий источник счастья народов". А на столе книга в черном переплете с этими же тремя буквами — ЛЧК — на корешке…
Гертруда прочитал документы, бросил их на барьер и сказал:
— Ладно, живи. Не писать. Черных котов не держать, не кормить, выявлять вредителей и докладывать лично мне. Распишись здесь и здесь.
Я не глядя расписался там, куда он тыкал громадным пальцем, заросшим золотистым волосом, сказал: "Знаю все" — и вышел.
Тот самый двадцатый панельный, в котором я хотел жить, а теперь просто обязан — такова воля указующей красной клешни начальника, — находился на другом конце маленького городка, около километра в диаметре, расположенного на вершине огромного, почти лысого холма. Город был заброшен — никакого движения, ни белья на балконах, ни детских голосов — ничего. Вокруг домов громоздились кучи мусора, местами доходившие до уровня третьего этажа. Своевольный ветер теребил обрывки газет, гремели сухие пакетики из-под молока… Эта картина показалась бы мне совершенно беспросветной, если бы не яркое весеннее солнце, новая трава, растущая из хлама и грязи, вода, бегущая вниз, к реке, и смывающая эту грязь — и ощущение, что я на высоком месте, где земли, в сущности, мало и много неба и света. И чем ближе я подходил к реке, тем светлей и просторней становилось, и наконец передо мной открылся необъятный простор. Внизу сверкнула полоска воды, за ней, вообще-то далеко, не менее двух километров, а казалось — совсем рядом, лежали поля, освобожденные от снега, воды реки наступали на них, затопили прибрежные кусты, красноватые от почек… и рядом со мной пылали какие-то тоненькие веточки, они вытянулись из старых, толстых, и ликующий красный победил глухой коричневый цвет. Небо, бледное и жидкое, отсюда, с вершины холма, казалось высоким и просторным, оно парило над голой черной землей, над кустами, первой травой, резко-зеленой, над всем этим странным оставленным городом, царством шорохов и мусорных куч.
И панельный дом, в котором мне предстояло жить, был таким же, как все, — обшарпанный, в глубоких трещинах, с выбитыми стеклами первых этажей. Зато дальше домов не было — он последний… перед окнами уютная лужайка, кусты, какой-то заброшенный сад, за ним спуск к реке, и река видна как на ладони, за нею лес зубчатой синей грядой до самого горизонта… а направо овраг, прорезавший себе путь в тяжелой бурой и черной глине…
Квартира была на третьем этаже. Я толкнул дверь и вошел. Две комнаты, окна выходят в сторону города, но я не привык выбирать… Не успел осмотреться, как в переднюю вошел невысокий человек.
— Вы новый жилец? Не хотите обменяться квартирами?
Почему он не занял ее раньше?.. Ах, да… я вспомнил пульт с лампочками и красную клешню на нем — здесь не было тепла и света, а теперь разрешено жить…
— …такая же, только окнами на реку…
Я не раздумывая пошел за ним. Он толкнул дверь соседней квартиры, вошел, а я задержался на пороге, долго вытирал ноги о старую мешковину… Ну что ж… квартира как квартира, и даже обжитая, и окна смотрят не на мертвые дома, а на простор, в поля и леса…
— Анемподист не будет против, — сказал мой новый знакомый, его звали Крылов. Сухой остроносый старик, на удивление аккуратно одетый, с длинным пробором, разделяющим гладкие, плотно прижатые к голове волосы… серые умные глаза…
Я снял телогрейку, было тепло-тепло, и сел на стул у окна. Он ходил по комнате, понемногу собирал свои вещи, книги и говорил:
— Не-ет, здесь невозможно работать… каждый вечер из подвала какой-то рев… видите ли, они поют песни… И эти коты! Я против варварских методов, но, согласитесь, разумный отлов совершенно необходим…
— А что коты?
— Ну, знаете… заглядывают в окна, смотрят нагло… и ведь вонь какая, инфекция… А вы, простите, кто по профессии?
— Был художник… писатель… из забытых давно.
— Я в некотором роде тоже — историк, пишу историю нашего времени.
— Вам разрешено?
— Выпросил разрешение на год, а они здесь забыли или не поняли… читают еле-еле… А вы?
— Мне запрещено.
— Какая дикость… — Вдруг он подбежал к окну: — Вот полюбуйтесь, на балкон выйти невозможно!
Я ничего не успел заметить, только мелькнула какая-то тень за стеклом.
— Мне коты не помешают.
А он уже говорил о другом:
— …привычный порядок исчез… дело не в разрухе… это шок…
Я очень устал и был растерян, его слова доходили до меня с трудом…
— …двести лет провисели на священном заборе… "у границы тучи ходят хмуро…". Ждали неприятностей извне, а тут свои противоречия…
Наконец я немного пришел в себя и стал смотреть по сторонам. Почему-то трудно дышать… что он там несет?., неурядицы, противоречия… даже с глазу на глаз — привыкли… Первыми я увидел картины, они висели на всех стенах, грубые самодельные рамы в пыли…
— Откуда они?
— А, что?
— Картины эти…
— Не знаю, говорят, здесь жил какой-то художник, давно, то ли уехал, то ли исчез, одним словом, бросил все, а картины никому не нужны — висят… Так вот, что сейчас важней всего? Построить теорию, что-то вроде старой теории катастроф, но на новом основании. Я уверен, этот скачок в пустоту фазовый переход третьего рода…
