…Серый зимний день.
…Тёмно-свинцовое небо низко опустилось над широкой, занесённой снегами долиной.
Печально и безжизненно вокруг.
…В воздухе кружился мелкий сухой снежок.
…Ветер уныло гудел в оледенелых телеграфных проволоках.
Гнал по полотну линии столбы снежной пыли…
Там, где долина суживалась цепью гор, раскидывались постройки большой деповской станции.
Многочисленные станционные пути были засыпаны снегом и загромождены вагонами.
Громадные ворота депо, раскрытые настежь, угрюмо чернели на грязно-сером фоне стен, выложенных из дикого камня.
Около депо стояло несколько паровозов, из которых давно был выпущен пар.
Стёкла в окнах здания были во многих местах разбиты.
Переплёты рам и самые стены депо хранили следы пуль.
…На станции не замечалось обычного оживления.
Вся она точно вымерла.
Окна жилых домов были закрыты ставнями.
Двери станционного пакгауза заколочены досками.
Саженях в ста от станции пути были завалены опрокинутым подвижным составом: крытыми вагонами и платформами.
Снег около этой импровизированной баррикады был плотно утоптан.
Местами виднелись кровавые пятна.
…Повсюду, и на путях, и на перроне, и около станционных построек стояли часовые.
Серые солдатские фигуры сливались с наступающими сумерками.
Часовые зябко поводили плечами, стараясь держаться спиною к ветру.
Мерно шагали по замёрзшему скрипевшему снегу и с чувством глухой вражды косились на опрокинутые вагоны, которые их заставили караулить…
Одно из окон аппаратной комнаты, выходившее на перрон, было освещено.
Розовый отблеск пробивался сквозь заиндевевшее стекло и падал на платформу.
Около самого окна стоял часовой.
Он переминался с ноги на ногу и прятал лицо в башлык.
По временам, когда дверь станции с визгом распахивалась, часовой напряжённо вытягивался и неловко стукал прикладом о платформу.
Торопливо, деловой походкой проходили жандармы, позвякивая шпорами, хранив на лице озабоченное, сосредоточенное выражение.
Визжал дверной блок, с шумом захлопывалась дверь, и опять всё затихало.
Часовой ёжился, тоскливо вздыхал и беззвучно шевелил губами.
— О, Господи! С утра маковой росинки не было. Скоро ли смена-то? Ветрено, холодно… Ну и сторона сибирская, чтоб ей ни дна, ни покрышки!
…В аппаратной — большой, неуютной комнате — скупо мерцала лампа под жестяным зелёным абажуром.
Молоденький белокурый телеграфист с бледным, растерянным лицом, низко наклоняясь над столом, выстукивал телеграмму.
Руки его заметно дрожали.
Он напряжённо следил за развёртывавшейся лентой, испещрённой черточками.
Аппарат стучал мелко, дробно, как будто испуганно…
По комнате взад и вперёд расхаживал молодой офицер в гвардейской форме.
Его красивое лицо выражало скуку и нетерпение.
Шаги были вялы и нерешительны, как у человека, который не знает, как ему убить время.
Он поминутно закуривал, щёлкая массивной крышкой серебряного портсигара.
По временам наклонялся над аппаратом и смотрел через плечо телеграфиста.
Тот ёжился и дрожащими пальцами откидывал ленту.
…Офицер вынул из кармана узких рейтуз изящные золотые часы и нетерпеливо пожал плечами.
— Удивительно, как они копаются!
Точно в ответ на это восклицание за дверью послышалась возня и лёгкое покашливание.
Вошли фельдфебель и жандармский вахмистр.
Фельдфебель отряхнул снег с шинели и отрапортовал сиплым басом:
— Готово, вашескородие!
— Наконец-то! Могли бы, кажется, сделать поскорее.
— Так что позвольте доложить, вашескородие, земля очинно мёрзлая… Насилу выкопали.
— Всё готово? — сухо, официальным тоном осведомился офицер…
— Так точно, вашескородие. Взвод, как приказано по наряду, опять же могилы, — торопливо скороговоркой начал фельдфебель, но офицер перебил его, с оттенком досады махнул рукой.
— Ну, хорошо… Идём!
Они направились к большому продолговатому зданию, черневшемуся несколько поодаль от платформы.
Здание это было окружено цепью часовых.
Внутри, в большой голой комнате с высоким потолком и закоптелыми стенами, сидело и лежало несколько человек.
Здесь было холодно и темно.
Комната эта, служившая ранее помещением для кондукторских бригад, уже несколько дней не отапливалась.
На полу и на стенах выступал морозный иней.
…В темноте слышались подавленные вздохи, односложные фразы.
Говорили тихо.
…Из дальнего угла доносились какие-то слабые ноющие звуки: точно кто-то всхлипывал или бредил во сне.
…Дверь отворилась.
По стенам заметался свет фонарей, принесённых солдатами.
Послышался оклик:
— Встать!
Кучка людей зашевелилась.
Вахмистр держал в руках список.
Свет фонаря прыгал по серым обшлагам его шинели, по смятой бумаге.
— Кондратьев Иван! — медленно прочёл жандарм.
Из кучки выделился высокий, сухощавый парень по внешности, деповской слесарь.
Он сделал несколько шагов вперёд, нервно кутая шею в старый, рваный шарф.
…Кто-то глубоко и протяжно вздохнул.
Жандарм нахмурился, откашлялся и продолжал:
— Сокольский Александр!
Брюнет с густой проседью, в тужурке с путейскими кантами и в полушубке, накинутом на плечи, бодрой, размеренной походкой подошёл к дверям.
— Здесь, — отозвался он низким грудным баритоном.
Фельдфебель поднял фонарь и осветил его лицо.
Сокольский смотрел, не опуская глаз.
Ни гнева, ни волнения не отражалось в этом спокойном, точно углублённом в себя взгляде.
Видно было, что мысли его витают далеко…
Он поправил рукой окровавленную перевязку, закрывавшую половину лба и спросил, не обращаясь ни к кому:
— Итти?
— Сюда, сюда, к сторонке, — почему-то ужасно засуетился фельдфебель.
Сокольский встал на указанное ему место.
Офицер, вздрогнувший лишь только была произнесена фамилия вызываемого, смотрел на него широко раскрытыми глазами.
Цепкий, леденящий ужас сжимал сердце офицера и покрывал его лоб клейким потом.
Надвигался нелепый, кровавый кошмар…
Трудно было дышать, точно не хватало воздуха…
В висках сыпалась дробь, как от тысячи маленьких, невидимых молоточков.
Вся душа была охвачена, заполнена одной мыслью, отчётливо ясной и мучительно тягостной:
— Брат, брат…
Порыв ветра налетел из сеней.
Пламя оплывших свечей, вставленных в фонари неумелыми руками, заколебалось.
…Опять послышался чей-то протяжный, тоскующий вздох.
…Было тихо и жутко…
Точно холодное веяние смерти пронеслось над головами обречённых…
…Падал снег.
…Мокрый, тяжёлый снег. Ещё с обеда в воздухе закружились, как белые пушистые мухи, одинокие снежинки. А к вечеру снег повалил так сильно, что за его волнующейся туманной сеткой мягко стушевались, слились с ночной темнотой контуры городских построек.
…Ремнев торопливо шагал по занесённому снегом тротуару. Прятал перезябшие руки в карманы старенького осеннего пальто и досадливо прислушивался к надоедливому всхлипыванию растаявшего снега в левой старой галоше.
…Путь ему предстоял немалый. Почти через весь город.
Впрочем, он не думал о физической усталости. Он давно уже привык к таким ночным экскурсиям.
Правда, скверная погода: снег мокрый, тротуары осклизли, но это, пожалуй, ещё и лучше: не так нужно опасаться слежки.
В такую темень и непогодь легче всего проскользнуть незамеченным.
…Был десятый час зимнего вечера. Чтобы сократить расстояние и выиграть время, Ремнев изменил свой обычный маршрут и свернул на Большую улицу.
Даже и здесь было относительно мало прохожих. Мокрая погода не располагала к прогулке. Пешеходы ускоряли свои шаги, пряча лица в поднятые воротники.
…У подъезда клуба дремало несколько извозчиков. Их шершавые лошадёнки, санки с полостями, армяки и шапки — всё было покрыто толстым слоем снега.
…Машинально на ходу Ремнев посмотрел на освещенную витрину часового магазина.
— Ого, уже без пяти десять, задержался я у Лорда… Раньше полуночи домой не попаду. Нужно нажать на педаль.
Он нервно повёл плечами, встряхнул снег, густо облепивший башлык, и энергичнее захлопал стоптанными галошами.
…Справа потянулись ярко освещённые окна пивной лавки.
…Матовый электрический шар подъезда, чёрные полосы зелёных коленкоровых занавесок, закрывавших половину окон.
В окнах бильярдной комнаты мелькнули силуэты игроков. Метнулась в глаза часть вывески, запорошенная снегом.
— …Горячие закуски, — прочёл Ремнев.
Воображению сильно проголодавшегося человека невольно, мимолётно, но отчётливо, как на световом экране, представились дымящиеся сосиски с пряно-кислым соусом из капусты.
— Да, горячие закуски, — повторил Ремнев. — Недурственно бы… Человеку в равной степени необходимы как горячая пища, так и горячие напитки.
— …Один из тысячи застольных афоризмов этого забулдыги Лорда… Увы, действительно, нужно сознаться, что фунт ситника и той микроскопической дозы колбасы, которую я имел сегодня на обед, совершенно недостаточно для желудка здорового пролетария… Чёрт меня побери, если я не ухитрюсь подстрелить милейшую Рахиль на пару ржавых селёдок… Лучше ведь у них в лавчонке не водится.
Развлекая себя такими соображениями гастрономического свойства, Ремнев, однако, не забывал, что ему каждую минуту грозит перспектива получить в самом недалёком будущем не только бесплатный стол, но и готовую камеру.
Вот почему он вздрогнул и насторожился, когда нащупал глазами в нескольких шагах впереди себя высокую фигуру в пальто и барашковой шапке. Обладатель этого головного убора шёл медленно, неуверенными, точно ждущими чего-то, шагами.
Ремнев был достаточно опытен, чтобы не понять с первого же взгляда с кем он имеет дело. Ему, в его прошлом, уходящем в тёмную, многотрудную даль нелегального существования, не раз и не два приходилось сталкиваться с такими субъектами…
…Он замедлил шаги, намереваясь было свернуть в переулок, но тотчас же понял, что путь к отступлению ему отрезан.
На углу переулка торчала другая фигура, плотно закутанная башлыком.
— Делать нечего, пойду прямо, возможно, что «они» не заинтересуются мной.
И тут же с оттенком досады мысленно обругал себя.
— Дёрнула меня нелёгкая по Большой пойти… Оригинал нужно сдать непременно сегодня же, а эти молодчики будут, пожалуй, за мной кружить до самого утра… Скверно… Ба, вот идея! Раньше мне это нередко удавалось. Попробуем!
Он увидел в отблеске уличного фонаря одиноко бредущую женщину. Костюм и манеры не оставляли сомнений о её профессии.
…Догнал, наклонился вперёд и преувеличенно громко окликнул:
— Барышня, не позволите ли пройтись? Променаж на благородный манер устроит?
Рассмеялся сиплым пьяным смешком и фамильярно протянул руку.
Жалкая ночная проститутка в коротенькой драповой кофтёнке повернула в сторону Ремнева своё худое, грубо набеленное лицо и посмотрела взглядом оценщика.
В глазах на минуту мелькнула радость голодного желудка, но тотчас же погасла.
— Тоже гость, — с пренебрежением подумала она, рассмотрев далеко не презентабельный костюм Ремнева.
— Шаромыжник какой-нибудь…
Заметив выцветший околыш фуражки, мысленно добавила:
— Скубент загулящий… Знаем мы их! С дырой в кармане, а туда же прогуляться!
…Вялым, заученным жестом подобрала мокрый подол платья и молча пошла дальше.
— Так как же, барышня, — настаивал Ремнев, — распили бы парочку пивца!
Она презрительно скосила глаза и буркнула через плечо:
— Мне и одной нескучно…
Ремнев переменил тон.
— Ну и ладно, другую найдём.
Женщина уже обиженно фыркнула.
— Ах, пожалуйста! Кавалер какой выискался… Оставьте при себе ваши разговоры: мы не из таких!
Ремнев махнул рукой.
— Сорвалось, — подумал он, косясь на молчаливого наблюдателя.
Тот шёл с видом беспечного фланёра и вдруг повернулся, слегка задев Ремнева плечом. Отблеск витрины пал на лицо последнего…
— Ах, пардон, извините, пожалуйста, обеспокоил я Вас, — раздался над самым ухом Ремнева слащавый, вкрадчивый голос.
Чужие, напряжённо равнодушные глаза быстро охватили лицо Ремнева.
От этого торопливо делового, но внешне безучастного взгляда в душе Ремнева зашевелилось неприятное чувство, точно он неожиданно дотронулся рукой до чего-то холодного и склизлого.
Он отшатнулся в сторону и пошёл, слегка покачиваясь и насвистывая сквозь зубы.
— Влопался, чёрт побери! Теперь он от меня не отстанет… По нюху догадался!
…Пройдя сажень пятьдесят, Ремнев осторожно оглянулся. Подозрения его сбылись: барашковая шапка, вся облепленная мокрым снегом, мелькала позади в лунном свете фонарей.
…Ремнев с досадой плюнул и ещё раз обругал себя за опрометчивость.
— Да, теперь от него не скоро отвяжешься… Вот история! В типографии ждут, листки должны быть готовы к утру. Придётся сделать крюк.
И Ремнев решительно повернул в сторону, противоположную намеченной цели.
Он намеревался завести своего преследователя в глухие улицы окраины и, пользуясь темнотой, скрыться от него незаметным образом…
…Прошёл по слабо освещённому переулку и на минуту остановился. Было тихо. Падал мокрый тяжёлый снег. Сзади по тротуару отрывисто шлёпали чьи-то шаги…
Ползёт… Ладно, я же тебя проманежу! Хороший моцион сделаешь.
Опять зашагал.
Выплывали и уходили назад тёмные очертания домов, заборы, скамейки…
Развёртывалась площадь, посреди которой уныло гудел большой белый шар.
В отблеске электричества пухлые снежинки походили на длинные красные нити причудливого серпантина, разбрасываемого невидимой рукой.
…Резко чернела железная решётка сквера на фоне голубого снега, покрывавшего и площадь и тротуар…
Ремнев шагал всё быстрее и быстрее. Уже не оглядывался, вполне уверенный, что «тот» не теряет его из вида.
Поравнялся со столбом, на котором гудел фонарь. Бледно-жёлтая полоса света клином вонзалась в темноту деревьев. Выделялись две-три берёзки, все засыпанные снегом, белые и печальные…
Дальше, за углом сквера, стлались чёрные молчаливые тени. Справа — освещённая площадь, слева — мрак и тишина…
Ремнев опять свернул в сторону. Оставил позади себя тёмный переулок и вышел на другую улицу.
…Остановился, прислушался.
…Всё ближе и ближе слышались шаги. Дробные, торопливые шаги.
…Воображению, настроенному тревожно, рисовался теперь уже не один, а несколько человек, усталых, запыхавшихся, проникнутых горячим желанием во что бы то ни стало выследить, не упустить…
Ремнев был уже порядочно утомлён. Озлоблен непредвиденной задержкой. Инстинктивно рука его нащупала в правом кармане пальто холодную ручку револьвера. На минуту он задумался, потом махнул рукой и проворчал:
— А, ну их всех к чёрту!
Почти сейчас же улыбнулся.
Удачная мысль пришла.
В памяти всплыла маленькая, грязноватая пивная на углу соседней улицы.
…Низкий прилавок, заставленный бутылками.
…Седая борода сидельца…
…Тёмный коридорчик, идя по которому натыкаешься на корзины пива.
…Дверь узенькая, обитая рваной кочмой. Двор, а за ним пустырь…
— Ловко! — совсем по-юношески обрадовался Ремнев, — пускай посидит… Ну и спотел же я: шея мокрая…
…Через пять минут он входил в пивную.
Жалобно заскрипела дверь.
Брякнул колокольчик.
…Сразу пахнуло в лицо кислым, спёртым воздухом, махоркой…
За маленьким столиком около самой двери дремал, бессильно опустив голову, совершенно пьяный мастеровой, судя по фартуку, запачканному глиной, — печник. Перед ним возвышалась целая батарея опорожнённых бутылок.
Больше посетителей не было.
Навстречу Ремневу поднялся из-за стойки высокий старик с длинной седой бородой — сиделец.
Он вопросительно посмотрел на вошедшего.
— Пивка бутылочку?
— Да… Поскорее только!
— Какого прикажете?
— Мартовского, — машинально ответил Ремнев, посмотрев на дверь.
Не успел он выпить первый стакан, как в пивной появился новый посетитель. Остановился у порога, отряхнул снег с пальто и шапки и вежливо отнесся к хозяину:
— Бутылочку баварского, потеплее…
Помолчав немного, обвёл глазами присутствующих и вкрадчиво заметил:
— Ну, и погодка… Всего запорошило!
Никто не отозвался.
Ремнев, сидя вполоборота к двери, быстро и внимательно осмотрел разговорчивого посетителя.
— «Он»… Ну, посмотрим…
Неторопливо вынул из кармана старенький кожаный портсигар и закурил. Медленно отпил ещё полстакана, обдумывая дальнейшие детали.
«Он» по наружности и по костюму походил на загулявшего приказчика, одетого с аляповатым франтовством. Высокий модный воротничок, пёстрый галстух… На руках перстни.
Лицо круглое, розовое, самодовольное. Усики нафабрены. Выдавали его только глаза: вкрадчивые и наглые, вяло-сонные, но зоркие.
Заметив, что Ремнев закурил, он тоже достал портсигар и с развязностью слегка подгулявшего человека, подошёл к нему.
— Па-а-звольте, закурить!
— Спички на стойке, — сухо ответил Ремнев.
— Виноват-с, тысячу извинений!
…Закурил, отошёл от стойки, захватив смятую вчерашнюю газету.
— Посмотрим, что про войну пишут, — пробормотал он, развёртывая лист. — Как наше православное воинство с япошками управляется…
Помолчал и со вздохом добавил:
— Эх, война, война, сколько народу зря перелобанили!
Пьяный мастеровой при этих словах очнулся и посмотрел мутным, осоловелым взглядом.
— Што война? Кто тут про войну? — прохрипел он, наваливаясь на стол и роняя бутылку.
Франт с усиками презрительно покосился на него и продолжал, уже прямо обращаясь к Ремневу.
— Вам, господин студент, как человеку учёному, предположительно думать, лучше известно, что вся эта самая война — одно пустое кровопролитие… Опять же в рассуждении финансов статья неподходящая… Так ли я говорю?
Ремнев не отвечал.
В разговор вмешался сиделец.
— Позвольте заметить: слова ваши неправильные, — обратился он к франту довольно суровым тоном. — Как же это так? Ежели теперь война, то, стало быть, должны мы все, весь русский народ, Господа Бога о даровании победы молить, как наше дело правое… А насчёт финансов разговоры говорить… Шатание умов через это происходит. Вот что-с!
Он подошёл к столику, за которым сидел успевший опять заснуть мастеровой, и ткнул последнего в бок.
— Земляк, а земляк! Шёл бы ты домой. Здесь спать не полагается…
Пьяный промычал что-то себе под нос и ещё ниже опустил голову.
Забрав пустые бутылки, хозяин вернулся за стойку.
— А ежели насчёт кровопролития — так на то и война. Это уж дело известное! Зачем солдат присягу принимает? Чтобы, значит, не щадя живота своего, защищать престол и отечество от врагов…
— Внешних и внутренних, — усмехнулся про себя Ремнев.
Он вполне обдумал свой план.
Вылил в стакан остатки пива, залпом осушил его и громко крикнул:
— Ещё бутылку!
— Подаю…
Наступила пауза.
Ремнев рассчитано медленным движением подвинул к себе бутылку, налил полстакана, подождав, когда отстоится пена, отпил и закурил…
Всё это он проделал спокойно, не спеша, как человек, которому некуда торопиться.
Спокойно вполголоса спросил:
— А где у нас… выйти, хозяин?
— По коридору, первая дверь налево.
— Огонь там есть?
— Фонарь горит.
Ремнев поднялся и вышел в коридор.
Путь ему был знаком.
Осторожно нащупал дверь, выходившую на двор, и тихо потянул за скобку.
Ещё минута — и над его головой мутное ночное небо.
…Впереди чернел забор. Ремнев, легко и бесшумно подтянувшись на мускулах, перемахнул через это препятствие.
Ноги увязли по колена в мягкий пушистый снег. Одна галоша осталась в сугробе. Он, не обращая на это внимание, бросился бежать. Нужно было пересечь пустырь сажень пятьдесят в поперечнике. От угла пустыря начинались постройки двух улиц.
Ремнев, выбравшись на твёрдую накатанную дорогу, побежал мерным гимнастическим шагом, прижав локти к бокам и соразмеряя дыхание. Здесь, на окраине, улицы были пустынны и темны. Изредка лишь попадались фонари, да и те давали мало света, что в трёх шагах от них ничего нельзя было рассмотреть…
— Ну, теперь можно переменить аллюр, — подумал Ремнев, замедляя шаг. — Теперь я в безопасности… Пока «он» попадёт на мой настоящий след, я уже буду у цели… Жаль, однако, сколько времени зря потерял…
Вероятно, Мейчик уже запер свою лавку. Придётся стучать со двора. Последнее предположение Ремнева оказалось, к счастью для него, ошибочным.
Мейчик ещё не спал. Дверь лавки, полуприкрытая деревянными створами, бросала на дорогу узенькую полоску света.
Подходя к дому, Ремнев поднял голову и осмотрел фасад верхнего этажа.
— Всё благополучно, — кивнул он головой, убедившись, что сигнал безопасности находится на обычном месте.
Он спокойно, как запоздалый покупатель, вошёл в лавку.
Лавчонка по виду была самая обыкновенная. Такие бакалейные торговли с продажею круп и муки на окраинах города, заселённых беднотой, составляют обычное явление. За прилавком дремал хозяин.
Когда буркнул колокольчик над дверью, он поднял голову и, узнав Ремнева, спросил недовольным тоном:
— Отчего так поздно? Я хотел закрыть лавку в одиннадцать…
Ремнев откинул башлык.
— Следили, — кратко пояснил он.
Впалые чёрные глаза Мейчика оживились.
— Где?
— С Большой улицы прилип один…
— Спутали след?
— Разумеется… Получите оригинал. К утру нужно оттиснуть возможно большее количество экземпляров. Хватит ли у вас бумаги?
Мейчик опустил в карман небольшой конверт, переданный Ремневым, и нетерпеливо пожал плечами.
— Дело не в бумаге. Работать некому. Инженер совсем плох. Со вчерашнего утра лежит наверху.
— Всё то же: грудь и кашель? — участливо осведомился Ремнев.
— Да… Должно быть, бедняга недолго протянет… Поговорите там в городе; нужно будет его кем-нибудь заменить.
— Я говорил уже… Нет людей — вот беда. Предполагали было назначить одного, важнецкий парнюга, из наборщиков, так тот нужен в пропагандистской группе… Впрочем, я завтра ещё раз скажу… Есть у вас что-нибудь для передачи?
— Нет, пока ничего не нужно… А вот возьмите рецепт — это инженеру лекарство… Раньше трёх часов дня листки не будут готовы. Занесу я сам. Вы к этому времени приготовьте лекарство. Возьмите деньги.
Мейчик порылся в ящике кассы и отсчитал несколько двугривенных.
— Ну, а теперь, уважаемый товарищ, — шутливо начал Ремнев, — давайте мне фунта два-три хлеба, да ещё чего-нибудь из съестного. Финансы мои иссякли…
Мейчик кивнул головой и молча отрезал большой кусок ситника. Прикинул его на весах. Отвесил также колбасы и всё это аккуратно завернул в бумагу.
Его тонкие, слабые и изящные, как у женщины, пальцы двигались плавно и уверенно. Он исполнял свою роль лавочника так просто и естественно, что можно было подумать, что человек этот с детства сроднился с прилавком.
— Спасибо… Так постарайтесь же оттиснуть возможно больше.
— Рахиль поможет набрать, я буду печатать…
Ремнев опять закутался в башлык.
— До свидания…
— Постойте! Значит, банкет завтра?
— Да, если только он вообще состоится. Наши возлагают большие надежды.
На нервном, выразительном лице Мейчика мелькнула страдальческая улыбка.
— Большие надежды! — покачал он головой. — Самообольщение и больше ничего. Не понимаю я этих банкетов. Все эти толки о «весне» кажутся мне странными, наивными и жалкими…
— Ну, ну, — добродушно рассмеялся Ремнев, — не волнуйтесь! Знаете поговорку: маленькая рыбка всегда лучше большого таракана. Банкет затевается грандиозный. Будет самый цвет интеллигенции. Начнутся речи. Тут-то мы и срежем этих буржуйчиков. Можно будет с большой выгодой использовать момент. Время самое подходящее… Нет, как хотите, а в воздухе действительно пахнет весной!
Мейчик пожал плечами.
— Хороша весна: на два аршина снегу! Впрочем, что с вами толковать, вы ведь неисправимый идеалист. Но что думают господа-комитетчики, не понимаю, положительно не понимаю! Без арестов дело не обойдётся. Работников и без этого мало, а они рискуют и этими немногими. Это безрассудно!
Ремнев сдержанно улыбнулся и покачал головой.
— Какой вы, однако, брюзга, Мейчик, — заметил он. — Во всём вы ухитряетесь видеть только дурную сторону. Это узко и, простите, даже глупо.
Худое, некрасивое лицо Ремнева слегка порозовело. Как и всегда, лишь только речь коснулась партийной тактики, он вышел из рамок сдержанности.
— Вы только подумайте, Мейчик: завтра наша местная группа сделает первое открытое выступление. Ведь это не то, что говорить в немногочисленной кучке избранных. Завтра мы попробуем вылезти из подполья. А уж это большой шаг вперёд!
Мейчик нетерпеливо махнул рукой и оборвал разговор.
— Ну, хорошо…
Завтра в три я занесу вам листки. Прощайте!
Пора запирать лавку.
— Всего доброго!
Ремнев отправился домой.
Проводив его, Мейчик вышел на улицу, закрыл ставни окон и двери. Около калитки он по привычке остановился и прислушался.
Всё кругом было тихо и спокойно. Снег больше не падал…
Небо прояснилось.
…Смутно белели свежие сугробы. Откуда-то издалека доносился хриплый, отрывистый лай собак.
Мейчик поёжился от холода и взглянул на небо.
— Время за полночь, — пробормотал он, заметив положение Большой Медведицы…
Запер за собой калитку и вошёл в дом.
…Нижний этаж разделялся на две половины. В одной из них помещалась лавка, а другая, за неимением квартирантов, стояла заколоченной. В верхнем этаже жил сам Мейчик и его жена.
…Ещё с весны он арендовал этот дом вместе со всей прилегавшей к нему усадьбой.
Место было глухое, пустынное, на самом краю города. Домовладелец, обрадовавшись, что судьба послала ему выгодного квартиранта, назначил сравнительно невысокую арендную плату. Контракт был заключён на пять лет.
Мейчик, поселившись здесь, говорил своим соседям, что намерен заняться огородничеством и садоводством.
Всё лето для постройки оранжереи возили кирпич, рамы. Но очевидно, из всей этой затеи ничего не вышло. К осени среди пустыря лежали кучи кирпича, штабеля тёса, постройка же оранжереи нисколько не подвинулась.
— Промахнулся наш еврейчик, — посмеивались соседи. — Не выгорело его дело с огородом. Чудак, тоже ранжереи вздумал строить! Без возврата всадил денежки.
Никто из них, конечно, и не подозревал истинных намерений Мейчика. Между тем, он, для отвода глаз, открыл бакалейную торговлю. Последнее было ему полезно ещё и в том отношении, что легче и безопаснее было поддерживать связь с городом. Под видом покупателей сюда являлись доверенные лица комитета. Приносили материал для печати, забирали готовые листки.
