Часто Калинин говаривал: «Нет друга — так ищи, а нашел — береги. Без друга — сирота, а с другом — семьянин».
Вот таким верным другом был у него в молодости на Путиловском заводе быстрый, озорной парень с насмешливыми глазами, Ваня Кушников.
— Давай потягаемся на колышке, — тряхнув русыми кудрями, предложил как-то Ваня.
— Зачем?
— Хочу узнать — ты сильный?
— Так себе.
— А все же…
Обоим было уже по двадцать. Тот и другой умелые токари-станочники, а побаловаться хотелось. Ростом Ваня Кушников вымахал, но тщедушен. Миша Калинин небольшой, зато в плечах и груди пошире. Взявшись за концы колышка и упершись нога в ногу, потянули его каждый к себе.
— Чур, сразу не отпускать. Будет обман, — потребовал Калинин и еще раз натужился, да так, что колышек затрещал.
— Сдаюсь, — утирая жаркую испарину со лба, объявил Ваня. — Ты сильнее. Если кто меня обидит, могу на тебя надеяться?
— Можешь, — ответил ему Миша.
Вскоре это произошло.
Ваню Кушникова обидел цеховой мастер, иностранец Гайдаш. Подкрался он к станку молодого токаря исподтишка и, раздувая тонкий нос, закричал:
— Надо работать, не моргать по сторонам! Железо не гнать в стружку! Масло не вода: грязь развел!
— А зачем хорошо работать, если вы расценки снижаете? Из месяца в месяц заработки уменьшаете! — задрожав от обиды, ответил Ваня Кушников.
Мастер чуть не задохнулся от злости.
— Молчать! За ворота просишься?
От своего станка к ним поспешил подойти Калинин. Он сказал:
— Токари правду говорят. Снижаете расценки, вводите штрафы. К тому же мы люди, нужно достойное обращение…
Гайдаш скривил рот, прищурился, смерил того и другого презрительным взглядом и окрестил их:
— Два сапога пара.
После гудка, когда рабочие толпой хлынули за ворота, миновав охрану, Миша спросил своего друга:
— Что это мастер к тебе пристает?
Кушников, на ходу застегнув короткий пиджак и надвинув на чуб серенькую кепку, оглянулся по сторонам.
— Подозревает, что я подпольщик, вот и мстит.
— А ты нет?
— Как другу, могу тебе открыться: немного есть. Помогаю старшим распространять листовки.
Кто-то в легкой обуви, выстукивая каблуками по панели, спеша прошел мимо них.
Калинин сжал Ване локоть.
— Тсс… Я провожу тебя.
Они поднялись на пологое взгорье, обсаженное молодыми кленами. Здесь жадно глотали чистый и свежий воздух, тронутый первым морозцем. Завод, залитый светом огней, издали казался великаном. Особенно подчеркивали его величие высокие дымящиеся трубы и полыхающий огонь плавильных печей.
До угла Огородного на Петергофском шоссе, где жил Кушников, близко.
В другой раз Ваня пошел проводить Мишу до деревни Волынкино, где тот снимал у рабочего-текстильщика комнату. А в воскресенье друзья встретились на городской почте: тот и другой отправляли скопленные деньги своим родителям. Кушников — в Тулу, Калинин — в деревню Верхняя Троица.
— Денежки-то и самим бы нам нужны, — начал разговор Кушников.
— Родителям нужнее. Земля у нас там в Тверской губернии тощая. Да еще и частые засухи.
— То же, что и наша тульская земля, — согласился Кушников и придвинулся поближе к новому товарищу: — Сдается мне, ты поучен?
— Начальная школа и только. Скорее, начитан.
— Где ж это тебе удалось, начитаться-то?
— Четыре года служил мальчонкой на побегушках в семье генерала. У него сыновья гимназисты. В доме библиотека.
— Ох ты, каналья! — воскликнул Кушников. — Понукали, драли, наказывали и читать давали?
— Насилия не было. Хорошая семья. За это им спасибо. Не все же люди дурные.
И опять плечом к плечу и локоть к локтю бродили они весь вечер. Говорили о самом тайном и сокровенном, что их волновало.
— Хорошо разбираешься в политике да и в житейских делах. Так бы и мне, — сказал Кушников, заглядывая в светлые глаза нового друга.
— Приходится.
— Если хочешь, могу тебя рекомендовать в тайный революционный кружок, который связан с «Союзом борьбы»?
— Давно ищу связей, — обрадовался Калинин.
— Про Ленина слыхал?
— Он же сослан в Сибирь…
— Кружки и «Союз борьбы» — его рук дело. А из Сибири Ленин должен скоро вернуться…
Прощаясь, Ваня Кушников посмеялся:
— А на колышке я с тобой тягался понарошку. Не надо нам быть очень серьезными, а то приметят и проследят…
Миша Калинин удивился.
— Да, да. Это так, — убеждал Ваня друга. — А тебя, Миша, я сведу с одним умным человеком. Он подскажет, что нам надо делать, как жить…
Равного Путиловскому заводу в России в то время не было. Огромная армия рабочих с утра и до глубокой ночи трудилась в грохочущих цехах. Каждый делал свое: ковал или сверлил, нагревал или шлифовал, растачивал, полировал, красил, спускал, поднимал, откатывал.
— Вот ведь с полгода тремся бок о бок, а один другого сразу не распознали, — сказал подметало — рабочий с ремешком вокруг седой головы.
Михаил Калинин задержался, переложил из руки в руку стальную болванку и подумал: «Наверное, это и есть тот самый рабочий, с которым мне советовал познакомиться Ваня Кушников».
— Новичок в токарном-то деле?
— Не очень, — ответил Калинин. — Два года на «Старом арсенале» работал.
— Вижу, ремесло это тебе по душе. Только вот характером норовист. Говорят, будто бы отказался жертвовать на постройку храма господня?
— Отказался.
— Может, еще передумаешь?
— Нет, не передумаю. Церковь при заводе никому не нужна. Да и денег жалко.
— Другим-то, думаешь, своего заработка не жалко? Да жертвуют.
— Боятся администрации.
— А ты не боишься?
— Уволят, на другом заводе токаря нужны.
Рабочий с ремешком на голове за смену хоть один раз да подгонит тележку к станку Калинина. Пошутит, посмеется, а иногда скажет и такое, отчего у молодого токаря займется сердце:
— Вот, к примеру, металл: точишь чугун — от него шелуха. А скажем, медь: тут стружка что шелковая лента — соблазн. Но вот поставим кусок стали, резец сам скажет, что это за добро. Люди-то тоже разные. Как, по-твоему?
— Разные, — поняв, о чем идет речь, ответил Калинин.
В выходной они условились сойтись на шумном Нарвском базаре, где толпился народ, продавая полуизношенную одежду, валенки, шапки и всякую всячину. Рабочий-подметало пришел в длинном драповом пальто, в шляпе. В руках он держал клетку с двумя серыми, невеселыми пичужками.
Пичужник и Миша Калинин сели на обглаженный камень поодаль от людской толчеи.
— Надоест мне заводской шум, вот я тут и отдыхаю, — сказал пичужник.
Он вскинул поблекшие глаза к чистому холодному небу. Проследил за сахарными облаками, идущими своей чередой. Брови его расправились.
— Плясать умеешь?
— Чего? — удивился Калинин.
— Плясать барыню или камаринскую, песню петь — надо уметь. Друзьями обзавелся?
— Обзавелся.
— Это хорошо. Только не ходите попусту друг к другу. И на улице своих не признавайте, держитесь как чужие. Понял?
— Понял, — ответил Калинин.
— Читаешь?
— Читаю. А то как же!
— На народе с книжкой не показывайся. Хозяйка квартиры небось за керосин бранит?
— Бранит, хотя я свой жгу.
— Вот то-то и оно! Выдаешь себя с головой. Другим бы и невдомек, кто ты есть, а тут всякие домыслы пойдут.
Миша Калинин бледнел и краснел. Непринужденный разговор этот зацепил его за самую душу: в сухоньком, постоянно кашляющем рабочем-подметале и пичужнике таится кто-то другой. Клетка с птицами — ширма. «Вот как надо уметь, чтобы удержаться на ногах, а то враз собьют».
К ним подбежал мальчонка с конопляными семечками в мешочке. Рабочий взял у него на копейку корма для птиц и склонился над клеткой. А сам вел разговор:
— Часто видишь стражников?
— Каждый день прохожу мимо них у заводских ворот.
— С оружием они. Страшно?
— Неприятно, — поморщился Калинин.
— Думаешь, это наши враги?
— А кто же?
— Враги, да только они открытые. На случай можно обойти их стороной. Бойся врагов скрытых. Доверишься, пооткровенничаешь — и за тобой слежка. В заводской администрации тоже надо уметь разбираться: который кричит — не страшен, а страшен тот, который молчит.
Они поднялись с камня.
— Болтливым быть не следует. Ну, а если где сказать потребуется, надо сказать так, чтобы рабочий люд тебя запомнил. В одном деле ты уже преуспел: есть на бирке зарубка…
— В каком же?
— Да вот отказался жертвовать деньги на церковь.
…После Калинин узнал, что пожилой рабочий-подметало недавно возвратился из политической ссылки. Отбывал он ее там же, где и Ленин.
Мягко ступая, Калинин вел на занятие политического кружка нового товарища. Шли они какими-то дворами и закоулками. Иногда останавливались, пропускали сзади идущих и неожиданно сворачивали куда-нибудь.
— Снежок подпал и след застлал. Вот так у нас водится, — сказал Михаил Иванович Ване Татаринову, высокому худощавому юноше, одетому налегке, как и он сам.
В слабо освещенном подъезде большого дома их спросили:
— Не ищете ли вы серую собаку?
— Нет. Нам нужна морковка, — отозвался Калинин.
— Пятый этаж, вторая дверь.
И вот они в теплом помещении, с завешенными наглухо окнами, среди близких людей, за накрытым столом. Правда, на столе один черный хлеб, но как его вкусно запивать сладким горячим чаем, держа стакан в озябших руках!
— Знакомьтесь. Мой друг из лафетно-снарядной, — представил Калинин членам политического кружка Ваню Татаринова. — Теперь у нас четыре Ивана и три Ивановича. Но, думаю, путаницы не будет: новичка назовем «Тюбетейка».
Руководитель кружка вместо фамилии новенького нарисовал в списке какие-то иероглифы — тюбетейку да еще тонкую длинную иву.
— Знаете ли вы, юноша, о том, что открыть нашу тайну — нарушить верность рабочему классу? — с некоторой суровостью спросил Татаринова хозяин квартиры, пожилой рабочий-туляк Дронов.
— Знаю.
— Можешь поклясться хранить тайну?
— Родным отцом и матерью клянусь! — ответил Ваня.
Руководитель кружка спросил:
— Какая у тебя подготовка?
За Ваню ответил Калинин:
— Отлично знает причины падания Парижской коммуны. К тому же любит Надсона. И сам пишет стихи.
Тут все попросили Ваню прочитать что-нибудь.
— «Вольного рабочего», — предложил Калинин.
Ваня Тюбетейка положил на стол руки и начал:
Улицей темной шел вольный рабочий,
Опустив воспаленные очи.
Волен о рабстве он петь,
Волен по свету скитаться,
В каждые двери стучаться,
Волен в тюрьме умереть…
Собравшимся стихи пришлись по душе. Затем начались занятия.
Руководитель выслушивал суждения членов кружка, ставил отметки.
Больше всего стояло плюсов против Куста — знак Калинина. Хорошие отметки получали Кувшин — знак Вани Кушникова — и Перо, невысокий белолицый юноша Антоша из конторы.
…Руководители кружка менялись. К молодым рабочим пришла фельдшерица Юлия Попова в строгой кофточке, с густой темно-русой косой до пояса. Она повела занятие остро, весело. Рассказала, что делалось за границей: в Англии, Франции, Германии. Рассказала о Марксе, Энгельсе. Слушать ее было интересно.
Но занятия политического кружка однажды прервались. В городе начались волнения студентов, и Юлию арестовали.
Кружковцы решили: будем заниматься самостоятельно.
— Выбирайте старшего, — предложил Дронов.
Когда стал вопрос о старшем, все посмотрели на Мишу Калинина. Хотя он и молод, но знания имеет, житейского опыта понабрался и в кружке шел первым.
Так на Путиловском заводе родилась политическая группа из смелых и отважных борцов за рабочее, революционное дело, которой стал руководить Михаил Иванович Калинин.
Огневка — это небольшая бабочка. Порхает она туда-сюда, отыскивает распустившийся цветок и пьет нектар из его венчика.
Когда из «Союза борьбы» пришло указание готовиться ко дню Первого мая, с Путиловского запросили:
— Будут огневки?
Им ответили:
— Огневки будут. Сделайте так, чтобы эти «весенние бабочки» разлетелись по всем мастерским.
Михаил Калинин сказал членам своего кружка:
— Надо нам выходить за рамки кружковой работы. Рабочие недовольны условиями труда, штрафами, недовольны мастерами, которые унижают и оскорбляют их. В праздник Первое мая проявим себя. Огневки нам надо суметь раздать так, чтобы все они, как драгоценные зерна, попали на всхожую почву. Распространим их среди рабочих и постараемся не угодить в руки охранников.
