Матери своей посвящаю
Пятое февраля тысяча девятьсот двадцать шестого года. Ленинград. Улица Петра Лаврова. Старый дом с большим темным двором недалеко от Таврического сада.
Мое неистовое требование выпустить меня на свет божий мама ощутила глубокой ночью. За окном вьюга, мороз и никакого телефона и никаких такси… (Какие тогда такси!) Но кто-то из нас троих был невероятно везучим…
Отец в одних кальсонах выбежал на улицу и наткнулся на проезжавшего мимо пьяного извозчика…
За шесть лет, что мы прожили в этом доме, наверное, произошло много событий, но память сохранила только два, совпавших во времени…
Вечером отпраздновали мой шестой день рождения, а утром мама отвела меня в «немецкую группу».
Маргарита Францевна, тощая и совершенно седая старушка, учила у себя на дому группу детей. В группу входило три девочки, мальчик с редким именем Пимен и я.
В первый день мы вырезали из цветной бумаги морковку, свеклу, репку и наклеивали все это на серый картон. Это называлось новым для меня красивым словом — аппликация.
Потом мы целый час гуляли в Таврическом саду, а когда вернулись, старушка достала из дряхлого шкафа не менее дряхлый журнал. Началось чтение. Маргарита Францевна читала на немецком — Пимен переводил на русский.
Рассказ я помню до сих пор…
…«Мальчик Макс заблудился в лесу. Появляется печальный Олень. У него пропал сын — Олененок. Олень сажает к себе на рога Макса и доставляет домой к папе. Папа Макса благодарит Оленя и приглашает в дом. Войдя в комнату, Олень видит на стене шкуру своего сына…»
После чтения мы ревели всей группой, а Маргарита Францевна поила нас кофе с молоком и плакать не мешала.
Возвращаясь домой, я еще на лестнице услышал расстроенный голос мамы. Отец тоже говорил громко и раздраженно. Квартира открыта. На площадке соседи, дворники и милиционеры.
Нас обокрали. Унесли все, даже граммофон — подарок на мой день рождения. Из рам вырезаны полотна картин. На полу валялась красная труба от граммофона и галстуки.
Я не мог понять смысла случившегося, а когда отец попытался мне объяснить, спросил:
— А почему ты у них обратно не украдешь вещи?
Вопрос вызвал общий хохот присутствующих, что окончательно запутало мое восприятие мира взрослых.
Кончилось все отцовским изречением:
— Хватит дворянствовать! Надо жить в народе.
Человек существо коммунальное!
Через неделю мы переехали.
Представьте себе коридор буквой «Г». Каждая сторона буквы — сто пятьдесят метров… (Бывшая гостиница «Москва» — на углу Невского и Владимирского проспекта.) Слева и справа двери. На дверях — их всего шестьдесят — эмалевые яички с номерами. Цифры жирные и довольные. Такие цифры остались сейчас на трамвайных вагонах. Днем и ночью горит свет. В нашей части буквы «Г» двенадцать лампочек. На этаже три кухни. Кухни просторные, как залы, с массой плит, раковин и шкафов.
Коридор постоянно гудит от голосов. Жужжат примуса. Гомонят дети, катаясь по коридору на самокатах и верхом друг на друге. Вход свободен — двери на лестницу не запираются.
Мне и отцу это все понравилось. Мама привыкала долго и болезненно.
Двенадцать ночи. Стук в дверь. В халате, накинутом на голое тело, входит тетя Зина из тридцать первого номера.
— Хотите рассольничку? Только что сварила…
Тетя Зина ушла. Входит Павел Иванович — инженер из двадцать второго.
— Антонина Тимофеевна, я вернул вам чай. В ту субботу брал две ложечки, извините, только сейчас вспомнил…
Через минуту: «Давайте Витеньку к нам. У нас детский вечер. С арбузом. Да ничего не поздно. Еще нет часа…»
Меня утаскивают к прыщавому Леньке, у которого нет приятелей. Он никого не любит, кроме меня.
Час ночи. Только легли спать.
— Александр Николаевич (это к отцу), вы читали «Правду»? Черт знает что (это о Германии)!
Засыпая, слышу шепот дяди Бори из четырнадцатого и отца. Они шелестят газетой и много чертыхаются.
Каждую неделю этаж содрогается от свадьбы.
Сегодня выходит замуж Лидия Васильевна из сорокового. У нее желтые волосы и тонкие ноги. Она поет по утрам у своего примуса вальсы Штрауса. Сегодня она не поет. Она сидит на краю стола, составленного из множества столов, протянувшихся от кухни до кухни. Из каждой ежеминутно выносят кастрюли, сковородки и графины.
Рядом с Лидией Васильевной военный. Военный много пьет и разговаривает только с невестой и почему-то на вы.
В коридоре чад. Сейчас лампочек не двенадцать, а всего четыре. Остальные где-то там, в сизом тумане.
Отец сказал тост. Пока он говорил, все молчали, кроме тети Зины. Она безостановочно хохочет и ко всем лезет целоваться, даже ко мне.
Потом столы разобрали по комнатам. Отец вынес гитару, дядя Женя из одиннадцатого — банджо, Фимкин отец выкатил пианино, и тут началось…
Даже моя мама, которая так и не признавала «коммуналки», отплясывала краковяк. Все кружилось и вертелось вокруг. Визжали девчонки-двойняшки. Им по шестнадцать. Румяные обе и в одинаковых сарафанчиках. На сарафанчиках нефтяные вышки. Зеленые.
Отец пригласил невесту на вальс, так как военного не было. Он уснул, сжав мертвой хваткой ножку стола. Отнять стол было невозможно, и отец распорядился «не травмировать офицера». Его так и унесли в комнату вместе со столом.
К утру коридор затих. А днем женщины мыли полы. Вспоминая подробности ночи, они много смеялись. Смеялись над тем, что было смешно, и просто потому, что были веселыми.
Караваев из тридцатого по субботам бил жену. Дверь настежь. У дверей собираются соседи.
Тетя Зина: «Не могу смотреть! Не могу смотреть!» (Первой прибегала и последней уходила при этом.)
Отец Фимки: «Но это же варварство!»
Лидия Васильевна (вздыхая): «Ничего вы не понимаете, Моисей Аронович. Ни в жизни, ни в любви».
Дядя Боря: «Избыток энергии и все тут. Они ж, как борцы… накопилась энергия и все тут».
Их не разнимали, не звали милицию. Тем более, что Караваевы жили всю неделю дружно. Он помогал ей стирать. Мыл на кухне пол. Она была ласкова к мужу и, по мнению этажа, была верна ему. Он не пил, не курил. Любил шашки и радио. Правда, супруг был слабый с виду, даже жалкий, и, может быть, она любила его из жалости, а он, чувствуя это, протестовал так своеобразно? Этого толком никто понять не мог.
Отец, например, пояснял так:
— Такова форма их любви. Им хорошо так. Имеем ли мы право осуждать их за это?
Маму это возмущало предельно. Она бегала из комнаты в коридор и обратно в комнату и с каждым воплем бедной женщины вздрагивала, как будто ударяли ее. При этом мама повторяла на разные лады:
— Гнусно! Гнусно! Гнусно!
Детей в доме — не пересчитать. Никто нас не обижал и даже наоборот — мы обижали взрослых.
В номере первом, в самом углу буквы «Г», жила тетя Нюра, старая, некрасивая баба. Жила одна, жила бедно. Часто мыла полы и стирала белье соседям.
Однажды она мыла пол в коридоре, а Ленька прыщавый вбежал с улицы и наследил. Нюра крикнула:
— Шпана! — и махнула его по ногам тряпкой.
Мы собрались на лестнице. Тетя Нюра была объявлена врагом номер один. Тут же, из массы предложений, как-то: подкинуть в комнату дохлую крысу, залепить замочную скважину варом, послать в конверте живых клопов, — было утверждено мое предложение. Мне же поручили его и исполнить.
Вечером того же дня на вопли тети Нюры открылись все шестьдесят дверей. Крайняя кухня не вмещала сбегающихся жильцов.
Тетя Нюра сидела на полу и истошно выкрикивала слова, что пишутся только на русских заборах. На плите стояла кастрюля. Из нее облепленная кислой капустой и луком, пропитанная наваром щей торчала старая парусиновая тапочка.
На это ЧП взрослые отреагировали крайне серьезно. Расследование возглавил отец. (Он вечно что-нибудь в доме возглавлял.)
То, что это сделали мальчики, следствие установило на месте. Но кто конкретно? Начались допросы. Коридор опустел и затих. В комнатах приступили к пыткам. Одних морили голодом (не давали варенья), других истязали кошмарами («Если не скажешь, кто это сделал, все будут думать, что это сделал ты!»), третьих превращали в клятвопреступников («Я не знаю, папочка, ничего! Клянусь!»).
К концу недели следствие зашло в тупик. Среди нас не нашлось предателя, а ведь только на это и рассчитывали взрослые.
Отец, подозревая кого угодно, кроме меня, делился ходом своего мышления:
— Она шлепнула Леньку тряпкой. Ленька заправил ее щи обувью. Типичное детское мщение… Это же алфавит.
Мама: «У Леньки алиби. Он весь вечер просидел в пятьдесят втором. Это подтверждают Никитины. Их Сережа и Ленька играли в лото. Ленька из-за стола не выходил».
Отец: «Значит, все-таки выходил. Для этого надо восемь секунд. Дверь пятьдесят второго напротив кухни. Другого быть не может. Зачем, например, нашему мстить за Леньку? Ты бы стал мстить за другого? (Это уже ко мне.) Ну, что ты молчишь?»
Я смотрю на свои пальцы.
Мама (почуя что-то): «Ну, что ты пристал к нему?»
Отец (ему нужно только, чтобы я ответил: не стал бы…): «Я же тебя спрашиваю… Не стал бы ведь?»
Как я могу так сказать, если это сделал я? Поэтому окончательно ухожу в созерцание конечностей. Мама поняла все. Умная, добрая мама говорит:
— Давайте пить чай. Хватит. Надоело уже все это…
Я был спасен. Если бы отец еще раз задал свой вопрос, я бы сказал правду.
Только на одной комнате кроме номера висела медная пластинка. «Кучак Карл Карлович». «ККК». Прочитав Майн Рида, где на роковой пуле стояли эти же буквы, мы дали хозяину мрачное прозвище «Всадник без головы».
Кучак работал в авиационном институте. Я был у них в комнате много раз — относил деньги, которые мама брала взаймы.
Жена Карла Карловича, пожилая усталая женщина с большими зелеными глазами. А дочка Ванда — моя ровесница и тоже с зелеными глазами, величиной с пятак. Мы учились с ней в одной школе.
Как-то на перемене я натолкнулся на нее. Глаза ее смотрели в никуда.
— Ты что? А? Ванда?
Она перевела взгляд на меня, но продолжала смотреть сквозь, и от этого мне стало жутко.
— Да что ты? Что ты? — забормотал я, осторожно гладя ее холодные пальцы.
— Папу увезли в тюрьму, — вдруг неожиданно сказала она. Сказала буднично, как говорят: «Папа уехал в командировку».
В тот день я пришел домой раньше обычного. В коридоре было тихо, будто никого не было дома. Мама гладила мои рубашки.
— Ты чего рано?
И не дожидаясь ответа:
— Иди мойся и садись ешь. Бегает целыми днями… Вон какой худущий стал…
— А за что Карла Карловича арестовали?
Мама грохнула утюг на подставку и вышла из комнаты. Она не хотела об этом говорить. Почему?
А вечером, когда мы все сидели за столом и пили чай, на мой вопрос:
— А нас не посадят в тюрьму? Деньги-то мы у них занимали… — папа промолчал, а мама стукнула ладонью по столу, чего никогда с ней не бывало:
— Ты перестанешь болтать ерунду?! Допивай и спать!
Взрослые что-то скрывали.
Теперь об отце.
Я не любил его. Ничем не выражая этого, тем более, не говоря об этом никому, даже маме, я не мог избавиться от ощущения, что вместе с нами постоянно жил чужой человек.
А мать его любила. Это была первая и единственная ее любовь.
Познакомило их в двадцать четвертом наводнение…
Мутная, холодная волна, бегущая от Тучкова моста, вдоль набережной, подхватила девчонку, долго кружила и била ее о стены домов, а потом вышибла ставню окна и бросила вниз, в подвал. Это был склад, где хранилась соль. Соль не в мешках, а так — навалом.
Через несколько секунд подвал заполняется разведенной солью. Девчонка барахтается в этой жиже, хватаясь за скобы, вбитые в потолок. Горят ожогом ссадины. Закричала впервые. С криком хлебнула воды — вырвало. Вода прижимает к потолку… Дальше ничего не помнит девчонка.
