ЦАРЕВНА-ЛЕБЕДЬ

Это случилось мутным, снежным вечером. Когда заря просвечивала сквозь ивы малиновым холодом. Покатые сугробы меняли очертания. И старая церковь на холме казалась туманным замком, покинутым и ледяным. Тогда он еще не знал, что произойдет. Он даже не знал, что это произойдет сегодня, он лишь смутно чувствовал, даже не чувствовал, а когда-то видел в мимолетном сне, что это могло бы случиться. Случиться с ним. Но сон всегда забывают. Или помнят недолго. Или помнят слишком долго, но уже не сон, а что-то полупридуманное, вещее, и всем рассказывают, что вот, мол, приснилось: иду по лесу, дорога твердая, широкая, и вдруг — яма на пути! И обойти не могу. Обхожу, обхожу, а края осыпаются, и тянет меня в самую середину. Схватился за березу тонкую, а вместо листьев у нее глаза. Каждый листок мигает и смотрит. И как будто глаза-то мертвые, лишь веки шевелятся, вздрагивают. И тут я понял, что это ветер шевелит ими, а так-то они должны быть неподвижны. Ведь неподвижны, да? И выпустил я эту ветку. А что дальше, не знаю. Снится каждую ночь. Почти каждую. И просыпаюсь всегда в то мгновение, когда ветка выскальзывает из рук… К чему бы это?.. Все равно должно быть к чему-то. Просто так, ни с того ни с сего не бывает.

И тут начинаешь верить в то, чего нет. И если долго будешь верить, если бесконечно долго, то в самом деле случится то жуткое и страшное, чего не хотел, но чего страстно и упорно ждал и верил, что дождешься.

Снег был сыроват, лип на валенки. Он прислонился к телеграфному столбу. Беличью шапку так запорошило, что голова казалась уродливо большой. Брюки на коленях вымокли. Ему на миг стало смешно. Сейчас он мог испугать любого пешехода, неожиданно выступить из полумрака и полутумана на узкую тропу и…

В одиноких домишках кое-где горел свет. Многие уже легли спать. Он похрустел снегом, нащупал ногой твердую тропку. «Надо идти». Снег падал тихо и тяжело. «Идти надо. Все равно никто не встретится».

В школе на нижнем этаже в четыре окна горел свет. Горел желто и пронзительно. Занавесок никаких. Но все равно ничего не видно, стекла затянуло пухом инея, лишь наверху просветлины, где он разглядел лишь часть лозунга на стене: «…неученье — тьма!»

«Тьма. Тьма какая. Веника, конечно, нет». Он постукал валенком о стену, стена была обшита тесом. Рванул дверь и растворился в черном проеме. Запахло пихтой. «Вот они, веники. Про запас лежат». Дохнуло теплом и пустотою. Дверь в физкабинет снизу резко очерчена светящейся щелью. «Не заперлась». Он приблизился и замер. Стоял так несколько секунд. «Слышала. Конечно, слышала. Как не слышать? Дверью сильно хлопнул, да и вообще…»

Зашел и сразу же увидел ее. Варя сидела на полу перед развернутой холстиной и лепила на нее вырезки и фотоснимки из газет и журналов. Она как-то сразу замерла и медленно повернула голову. Он снял рукавицы, положил на стол. Снял шапку, волосы пригладил. Варя смотрела куда-то мимо него, густая соломенная челка затеняла ей брови, пальцы мяли тюбик с клеем. Он подошел и присел на корточки, снег на валенках сразу начал таять. Она положила клей, стала перебирать ворох бумажек. Руки у нее смуглые и не очень красивые, особенно пальцы, ноготки коротко обрезаны. Он зло дунул ей под пальцы, картинки разлетелись. И даже тут она не посмотрела на него. Тогда он начал говорить громко и растягивать слова:

— Если бы ты все понимала… Ну хоть бы не все, а чуть-чуть… Ты…

Варя низко наклонилась, челка почти закрывала глаза. Он резко встал и замолчал. Тогда она ответила:

— Мне теперь все равно.

Он смотрел на гибкую спину, на круглые коленки, обтянутые простыми чулками, и ничего не понимал. «Вот она тут сидит. Расселась. Краля. Выпендривается. Дождешься, ты дождешься…»

Варя приклеила снимок, провела по нему тряпочкой:

— Ты в армию пойдешь?

Он смолчал. «Знает, что не пойду! Знает. Плоскостопие…»

— Значит, не пойдешь. Повезло тебе. Тебе всегда везет.

Он свирепо уставился ей в затылок: «Ты дождешься! Ты дождешься!»

Снова подошел к ней, резко присел:

— Варя…

Она дернула себя легонько за челку и усмехнулась. Даже не отодвинулась, а просто усмехнулась. «Она ли это? Она ли? Объясниться надо… Надо ли?» Придвинулся:

— Варя…

И тут она опять сказала:

— Мне теперь все равно, — сказала уже не первый раз за эти дни, но до него словно впервые дошло, словно впервые… И опять тяжелая злость начала подниматься откуда-то из-под сердца: «Пигалица! Коза! И это она-то говорит… Мне! Мне?!»

Варя выпрямилась, подошла к шкафу, открыла его, начала что-то спокойно и медленно искать. Платьице не прикрывало ей колени, было немножко мало. Она могла сойти за ученицу. За некрасивую ученицу. Он представил себе, как подойдет, схватит за плечи, и кости ее захрустят, и он переломает ей руки, отхлещет по щекам за все, за все, за все! Он и сам не знал, за что. Он уже было подошел к шкафу, но тут-то и случилось это… Он еще не знал что… Но почувствовал, что случилось что-то. А может, случилось уже давно, может, год назад, а он только сейчас почувствовал… «Что угодно сделаю!»

— Варя!

Она оглянулась, оглянулась быстро и была в эту минуту такой, словно сама собиралась броситься на него, и ломать кости, и бить по щекам.

— Пришел! Ишь заявился! Идол!

— Кто?

— Идол! Не бывать этому! Не бывать! — Варя хлопнула дверцей шкафа. — Никогда! Слышишь? Ни-ког-да! Мне теперь все равно! Понял?

Он все еще не понимал. А если бы и понял, то все-таки не поверил этому слову «ни-ког-да». А заговорил-то он машинально:

— Ты врешь. Врешь? Варя…

И она ответила тихо, думая, что он наконец-то понял:

— Это правда. Правда это. Уходи.

Он остолбенел. Он не ожидал этого «уходи». Он надеялся, что, стоило ему только прийти, только сказать ей… «А что, если сказать? Что, если сказать?»

— Варя, но ведь я тебя…

— Дурак ты. А теперь иди. Иди, — она улыбнулась.

Он выдохнул впервые:

— Ведь люблю тебя! Люблю если? А?!

— Ну и что? Что из этого?

Она сердито присела и снова взялась за клей.

Он схватил шапку: «Так вот, значит, как». Шел по коридору и все думал: «Так вот, значит, как. А я и не знал. Не знал я. Поди, я один и не знал».

Дома пахло компотом. Жена спросила:

— Где был?

Он что-то буркнул в ответ и начал разуваться.

— Ну где так можно долго быть? А?

Он молчал, он просто не слышал ее. «Так вот, значит, как». Прошлепал в носках к умывальнику. Вода была ледяной. Жена все еще что-то говорила, надо отвечать, и он сказал:

— Завтра иду на охоту.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Нет, скажи, что с тобой?

— Говорю, ничего… На охоту завтра… — «Так вот, значит, как».

— С кем на охоту-то?

— С кем? Один я… Одному лучше.

Жена молча наблюдала. Большой живот ее выпирал из-под халата. Губы обиженно кривились. Он искоса взглянул на нее, и в душе заныло: «Ведь если родит — все! Влип!» Повесил полотенце на гвоздь. Жена подала ужин и ушла в спальню. «Нет, пусть рожает. Раз хочет, пусть». Больше никаких мыслей в голове не было, лишь на языке вертелось: «Так вот, значит, как». И, уже засыпая, он услышал, как жена, хихикнув, прижалась к его щеке, скользнули ее мягкие волосы, и она было начала, как обычно они шептались перед сном:

— Николка мне сегодня и говорит, что рыбы принесу. Стерляди. Слышь? В пургу-то такую. На реке небось все полыньи затянуло… Знаешь, а Варька-то Гарина, ну помнишь, которая все бегает за тобой да вымогается-то тебя, так она собралась ехать в город, к тетке, мол, а какая там у нее тетка? Поди, не к тетке, к хахалю… Вертихвостка и есть. Завтра поедет, будет ли автобус-то? Должен. Автобусы ходят нынче, тракторы путь разгребают, дорога должна…

— Спи, устал я.

— Свитерок синий надень, дыру-то я заштопала…

— Ладно, спи. — Он осторожно повернулся на бок и зажмурился. До него даже не дошли слова, сказанные женой, он как-то и не подозревал, что видел Варьку сегодня в последний раз, что у него с ней «ни-ког-да» ничего не будет. Все это сейчас его не касалось, не это было важно… Сон одолевал, но мысль еще теплилась, загорала и потухала: «Объясниться надо… Вот, значит, как! Ничего, соберусь с силами… Я ей потом покажу, вишь какая… Зажму ее в угол. Никуда не денется. Варя…»