Возвращение Шеннон домой много времени не занимает. Её здание находится в нескольких минутах ходьбы от моего. Конечно, она надавила на меня вопросами о ребёнке. Мой ответ был краток и не располагал к дальнейшей беседе. «Да, у меня есть ребёнок, дочь».

Честно говоря, я больше ничего и не знаю. Мне казалось, что чем меньше я знаю, тем легче мне станет со всем справляться. Но угадайте что? Не особо полегчало. Даже алкоголь не помогал мне забыться.

К тому времени, как я возвращаюсь к себе, сестра вроде уже немного поостыла. Лучше, если я ошибаюсь. Так мне проще держаться за собственный гнев, когда мы с ней сталкиваемся лицом к лицу.

— Сядь, — распоряжается она, когда я ступаю в гостиную. Ненавижу её грустный вид — кажется, будто она плакала. Или, может, просто устала.

Не возражая, я сажусь в паре шагов от неё на диван. Она тут же наклоняется ко мне. Несколько ударов сердца просто смотрит с искажённым болью лицом.

Сейчас трезвость — безжалостное чудовище, с которым мне не хочется иметь дела, но выбора нет. Хмель давно выветрилась и жизнь, которую я пытался игнорировать весь прошлый год, обрушивается на меня кувалдой.

— Митч, я люблю тебя.

Чёрт, чёрт, чёрт. Я с трудом сглатываю. Это — последнее, что мне хочется слышать. Я не желаю, чтобы она была доброй. Не желаю, чтобы она меня любила. Не тогда, когда я с трудом могу находиться в собственной шкуре.

— Диана, не надо, — не своим голосом прошу я.

Она придвигается ближе, взяв меня за руку.

— Нет, послушай меня. Я люблю тебя слишком сильно, чтобы наблюдать за твоим саморазрушением. Сейчас ты губишь свою жизнь обеими руками, и я не могу, ничего не делая, смотреть, как ты это делаешь. — Потянувшись свободной рукой, она смахивает волосы с моего лба, как делала, когда я был ребёнком. — Прошу, вернись домой — по крайней мере, на лето. Знаю, ты не хочешь признавать, но тебе нужна твоя семья, а нам нужен ты. Ты нужен Брианне.

Невозможно описать, что я чувствую в этот момент. Не боль. Не агонию. Это чувство режет глубже. И там, под всем, прячется тоска, которую я отказывался признавать больше года. Почти семь месяцев, как моя дочь появилась на свет.

Дочь, которую я никогда не видел, не трогал и не держал. Когда реальность этого оседает, она бьёт и бьёт сильно.

Я прочищаю горло.

— Ди…

— Не отвечай сейчас. Просто подумай. — После паузы она продолжает чуть уговаривающим тоном: — А ещё детям очень не хватает их дядюшки Митча.

Ни от чего я не чувствую себя таким дерьмом, как от чувства вины и эмоционального шантажа. Но я не говорю, что не заслуживаю.

— Я тоже по ним скучаю. — Не вру. Как бы они иногда не сводили меня с ума, я и подумать не мог до прошлого года, какой пустой без них окажется моя жизнь.

Дерьмо, я скучал по всем, даже по шурину Дэну, который тоже звонил несколько раз, уговаривая меня вернуться домой и увидеть дочь.

«Только не спрашивайте о Пейдж». Не хочу о ней думать. Она — причина всей творящейся… чепухи. Причина крушения поезда моей жизни.

В наступившей тишине Диана заключает меня в объятья и притягивает ближе. Секунду поколебавшись, я возвращаю ей объятья. Гнев, который я испытывал к ней, давно прошёл. Она — единственная постоянная в моей жизни. Единственный человек, на которого я всегда могу рассчитывать.

Прежде чем отпустить, она прижимается поцелуем к моей щеке:

— Тебе нужно побриться, — замечает она, ласково проводя рукой по щетине на моей челюсти.

— Да, мам, — отзываюсь я с насмешливой серьёзностью.

— Подумай о том, что я сказала, — мягко напутствует она.

Я могу только кивнуть.

Она улыбается.

— Хорошо.

Я следую за ней, когда она поднимается на ноги.

— Не буду тебе мешать. Завтра ещё нужно успеть на утренний рейс.

— Где ты остановилась? — Я бы предложил ей свою комнату, а сам бы поспал на диване, но моя сестра никогда бы не согласилась. У неё какой-то пунктик со сном в мужском общежитии колледжа.

— Я забронировала на ночь номер в отеле рядом с аэропортом.

Как я и думал.

— Давай провожу до машины.

— Нет, всё нормально. Я взрослая девочка. Ты, кстати, выглядишь так, будто тебе не помешало бы немного поспать.

— Другими слова, я выгляжу дерьмово.

Из Дианы вырывается смех.

— Ты никогда так не выглядишь. На самом деле мне показалось, что у тебя прибавилось мускулов. — Вытянув руку, она сжимает мой бицепс. — Тренируешься?

Смутившись, я сбрасываю её руку. Ни за что ей не скажу, за чем провожу время, которое должен отбывать на занятиях. Тех самых, которые провалил или с трудом сдал. Свой второй год обучения я могу назвать только абсолютной катастрофой. И это наводит на мысль, почему я не оставил свой зад дома.

— Я провожу тебя до машины, — твёрдо заключаю я, чтобы она поняла — со мной спорить бесполезно.

Смирившись, она тяжело вздыхает и подбирает кожаную сумку с дивана. Цвет у неё белый под джинсы и сандалии, а размер достаточно велик, чтобы она считалась багажом.

К тому времени, как мы доходим до её арендованной серой «Мазды», разговор заходит в тупик. Я всё жду, когда она что-нибудь расскажет мне про дочь, но, если не считать нескольких вскользь брошенных замечаний о моей нужности, она ничего не говорит. А я слишком труслив, чтобы спросить самому. Знать хочется, но не могу. Угадайте, что оказывается сильнее?

У двери со стороны водительского сидения, она встаёт на цыпочки и снова целует меня в щёку.

— Я позвоню тебе, когда доберусь до дома, — шепчет она. — И ещё… — она запускает руку в сумку и достаёт из неё манильский конверт, — это для тебя. Там кое-что от Пейдж.

Вложив его в мою руку, она поспешно забирается в машину. Затем я молча смотрю, как она разворачивается, подаёт гудок, кратко махнув рукой, и выезжает с парковки.

Всю дорогу до квартиры я изучаю конверт с бешено стучащим сердцем. Он почти ничего не весит, значит это какое-то письмо или документ.

Письмо от Пейдж? Я начинаю потеть от одной мысли о том, что она могла написать и как я после этого буду себя чувствовать. Распечатываю чёртову штуковину в ту же секунду, как оказываюсь в апартаментах.

Первое, что я вижу — большую глянцевую фотографию. Мельком вижу лицо, пока вынимаю её, так что вы, наверное, решили бы, что я готов, но это не так.

Когда мой взгляд встречается с лицом, смотрящим на меня в ответ, мне буквально кажется, будто из меня выбили весь воздух. Как удар защитника, заставший меня врасплох.

Тёмно-каштановые волосы, два передних зубика, показавшихся в улыбке, и глаза такого зелёного цвета, что кажутся цветными линзами. Это мои глаза, но всё остальное от Пейдж.

Моя дочь. Такая чертовски красивая, что щемит сердце.

Я не помню, как иду на кухню, но именно там нахожу себя минутой позже, а может и больше. Зажав фото между пальцами, я кладу конверт на стол и опускаюсь на ближайший стул. В груди тяжесть, от которой трудно дышать.

Не знаю, как долго сижу, впиваясь в неё глазами и запоминая каждый сантиметр прекрасного личика. Но, видимо, времени проходит достаточно много.

— Земля вызывает Кингстона.

Голос моего соседа, наконец, просачивается внутрь, вырывая меня из транса, вызванного раскаянием. Голова взлетает, чтобы посмотреть на него, стоящего у входа в кухню. Окажись он убийцей, я был бы уже трупом. Вообще не слышал, как он вошёл.

— Ты оглох? Я звал тебя целых два раза. — Видимо, свидание у него выдалось на славу, раз на лице такая самодовольная усмешка. — На что смотришь? — спрашивает он, приближаясь.

Мой взгляд возвращается к дочери. Когда я не отвечаю сразу, он обходит стол, пока не получается заглянуть на фотографию через моё плечо.

— Милый ребёнок. Кто она, твоя сестра?

Я оглядываюсь на него перед тем, как ответить:

— Нет, она моя.

Стив издаёт сдавленный звук, а выражение его лица меняется с шока на неверие.

— Ага, да. Дерьмо, ты меня чуть не уделал. Кончай надо мной прикалываться.

На пару мгновений повисает тишина.

— Срань Господня. У тебя есть ребёнок?

Хотя на самом деле он имел в виду: «У тебя есть ребёнок, и ты мне ничего не сказал?» Мы были соседями последние два года, и это такая тема, которая могла подняться, по крайней мере, один раз. Если только вы — как я, — не сделали всё возможное, чтобы оградить эту часть своей жизни.