А. А. Турилов
Надписи XI—XIV вв., сохранившиеся на стенах культовых зданий древнего Киева, занимают особое место в истории восточнославянской письменности старшего периода. В условиях почти полного отсутствия (либо малой пока степени выявленности) других памятников бытовой письменности на южнорусских территориях до XIV в. (берестяные грамоты представлены здесь к настоящему времени, как известно, лишь единичными находками) они являются для данного региона основным комплексом источников по этой проблематике. Киевский корпус, состоящий более чем из 400 надписей, в течение многих лет выявлялся, публиковался и исследовался С. А. Высоцким [Высоцкий 1966; он же 1976; он же 1985]. В оценке трехтомного труда исследователя нельзя не присоединиться к мнению В. Л. Янина, назвавшего эту работу выдающимся жизненным подвигом ученого [Янин 1992: 22]. Однако признание заслуг отнюдь не означает полного согласия со всеми наблюдениями, прочтениями и интерпретациями. В этом смысле свод С. А. Высоцкого содержит немало по меньшей мере спорного, и статья В. Л. Янина, предложившего новые, более исправные, прочтения 19 граффити [Янин 1992: 22—30, №№23, 46, 50, 52, 63, 67, 107, 108, 120, 124, 135, 144, 146, 175, 198, 199, 236, 307], наглядно свидетельствует об этом. Здесь еще раз следует воздать должное С. А. Высоцкому: сопровождающий свод иллюстративный материал (фотоснимки и прориси) отличается, как правило, высоким качеством, позволяющим корректировать прочтения и интерпретации автора. Вообще же обращение различных исследователей по прошествии времени к опубликованному ранее материалу (будь то берестяные грамоты, памятники эпиграфики или палимпсесты) нередко бывает весьма плодотворным. Прекрасный пример этому последние опубликованные тома новгородских берестяных грамот с исследованиями А. А. Зализняка и В. Л. Янина [Янин 1986; он же 1996] и уже упоминавшаяся статья последнего, посвященная эпиграфическим памятникам [Янин 1992]. Сам С. А. Высоцкий, кстати, тоже обращался к повторному прочтению опубликованных в первой из своих книг граффити. В словаре софийских граффити [Высоцкий 1976: 446—453] помещены исправленные чтения, отличающиеся (порою существенно) от первоначальных, к надписям 23 [Высоцкий 1976: 450, стб. 2; 452, стб. 3; 453, стб. 2], 63 [Высоцкий 1976: 451, стб. 2], 67 [Высоцкий 1976: 448, стб. 3], 159 [Высоцкий 1976: 452, стб. 3]. Однако факт внесения этих изменений обойден во втором томе свода молчанием, равно как нет и новой интерпретации исправленных чтений, которые в силу этого утонули на страницах (хотя и немногочисленных) словаря-указателя. Немудрено поэтому, что В. Л. Янин в своей статье не учитывает этих исправлений, т. к. по сути дела они остались ему неизвестны.
В. Л. Янин посетовал в статье на невнимание лингвистов к данному роду источников. С тех пор положение несомненно изменилось к лучшему — практически одновременно со статьей вышла в свет монография Т. В. Рождественской, посвященная новооткрытым памятникам эпиграфики [Рождественская 1992]. В ней автор, кстати, попутно предлагает новые прочтения ряда граффити, опубликованных С. А. Высоцким [Рождественская 1992: 15, 20, 138, 142, №№221, 128, 38, 103], хотя и повторяет ошибки первоиздателя в отношении прочтения надписей 120, 144, 169 [Рождественская 1992: 136, 138]. В последние же годы появились статьи и заметки о киевских граффити В. Э. Орла [Orel 1995а; Orel 1995б; Орел 1997] (которым в ближайшем будущем обещана и монография на эту тему [Орел 1995: 234]) и А. Кулика [Орел, Кулик 1995], А. Б. Страхова [Страхов 1995] и К. Лефевр [Le Feuvre 1997], пока, впрочем, достаточно малоинформативные (в частности, предложенные А. Б. Страховым варианты прочтения граффити 38 и 46 [Страхов 1995: №№3, 4], не учитывают конъектур, соответственно, Т. В. Рождественской [Рождественская 1992: 138] и В. Л. Янина [Янин 1992: 23], предпочтительность которых не вызывает сомнений). Предлагаемая же статья написана человеком, не имеющим лингвистического образования, то есть в каком-то смысле тенденция, отмеченная В. Л. Яниным, продолжает сохраняться. Полагаю, однако, что многолетний опыт работы со славянской рукописной книгой, палеографические навыки, знание текстов и формуляров записей (имеющих много общего с формулярами эпиграфических памятников), а также постоянное научное общение с языковедами дают основание и возможность предложить ряд исправлений и уточнений к опубликованному корпусу киевских граффити. Проблемы их датировки и палеографии требуют отдельного обстоятельного исследования, хотя некоторые коррективы возникают уже в процессе новых прочтений.
Нумерация и датировка надписей следуют за изданием С. А. Высоцкого, несогласие с датировкой издателя оговаривается в комментариях. Границы строк в надписях обозначаются двумя косыми чертами.
№23. XII в. [Высоцкий 1966: 59, табл. XXV, 1; XXVI, 1]. Чтение С. А. Высоцкого: съподоби мѧ грѣшн[а]//го отъче хвьда не по//би сноу азъ съ онѣми // чрьницѧми. Его перевод: «Удостой меня, грешного Федора, отче, и не побей снова, я с теми чернецами». Впрочем, интерпретация средней части надписи вызвала у публикатора достаточно сомнений. «Между строк надписи Воинега (граффито №22 — А. Т.), как раз посередине, читается „от чех“, т. е. от чехов, но твердой уверенности в таком чтении нет. Возможно, этот фрагмент следует читать как „отче“ или „старче“, но тогда неясно, какое слово начинается на букву х, быть может, Хвод или Хвед (испорченное от „Федор“). Запись представляет обращение к Онуфрию, которого вполне можно назвать „старче“… В записи идет речь о выполнении какого-то обета».
Пример достаточно характерен для методики работы С. А. Высоцкого в тех случаях, когда прочтение в силу каких-либо причин оказывается затруднительным. В основу реконструкции и интерпретации кладется догадка, при этом автор исходит из убеждения в низкой грамотности писавшего, что обеспечивает необоснованно широкую свободу истолкования (ср. мнение В. Л. Янина [Янин 1992: 22]). Представления о неграмотности писцов бытовых текстов не являются индивидуальной особенностью С. А. Высоцкого, это скорее примета времени (для граффити, возможно, еще и подспудно подкрепляемая примерами «заборной эпиграфики» XX в. с ее действительно низким уровнем грамотности): достаточно вспомнить оценку первыми исследователями новгородских берестяных грамот с их специфическими графико-орфографическими системами, как написанных «малограмотными людьми или даже нерусскими» [Янин 1986: 93].
Из словаря, приложенного к тому 1976 г., можно заключить, что в это время издатель читал окончание надписи следующим образом: …ст҃че хв҃ъ да неповисноу(!) азъ съ онѣми чрьницѧми [Высоцкий 1976: 452, стб. 3; 453, стб. 2; 447, стб. 3; 450, стб. 2; 453, стб. 3]. С прочтением первых слов как «святче Христов», разумеется, нельзя не согласиться.
В. Л. Янин при прочтении этого граффито [Янин 1992: 22—23] указал на произвольность первоначального прочтения и истолкования публикатора. Проверив транскрипцию С. А. Высоцкого, он установил следующее: «Следы буквы а в слове „грѣшьнаго“ обнаруживаются не в конце первой, а в начале второй строки; во второй строке после букв хв следует читать не ѣ, а ъ; в третьей строке вторая буква не и, а ѣ; в той же строке после оу имеются следы еще одной буквы, от которой сохранились мачта и горизонтальная перекладина вправо, что может соответствовать только ю; наконец, буквы хв во второй строке покрыты титлом». Чтение В. Л. Янина: съподоби мѧ гръшьнаго отъче хв҃ъ да не побѣсноую азъ съ онѣми чрьницѧми. Сочетание «отъче Христов» В. Л. Янин толкует как «старец божий», «угодник божий»; «побѣсноую» производит от «побѣсити» (по словарю В. И. Даля — ‘посердить’, ‘подразнить’, ‘постараться вывести из терпения’). Смысл надписи, таким образом, анонимная «молитва о даровании писавшему кротости в его отношениях с какими-то раздражавшими его черницами».
Конъектуры В. Л. Янина к прочтению надписи могут быть приняты, однако, лишь частично, в первую очередь в отношении разбивки на слова. Прочтение третьего слова второй строки как хв҃ъ не вызывает сомнений, но истолкование сочетания «отъче Христовъ» как «старец» или «угодник божий» явно натянуто — в этом нет необходимости. Исследователь повторяет здесь ошибку издателя 1966 г. Первая буква второго слова на второй строке не о (написание «отъче» в принципе возможно, но скорее следовало бы ожидать традиционный вариант через «омегу», с выносным т или без него), а с, и читается оно как ст҃ъче (от свѧтьцъ — см. выше). Вызывает возражение и прочтение В. Л. Яниным глагола в конце второй и начале третьей строки. Нужно согласиться с С. А. Высоцким, что вторая буква на третьей строке И (а не ѣ, как полагает В. Л. Янин), правая половина которой слилась с левым полуокружием о из надписи Воинега Журинича (граффито №22). Первая же буква третьей строки не б, как читают оба исследователя, а в. Достаточно сравнить начертание б в слове «сподоби» и в в слове «Хв҃ъ», чтобы увидеть сходство рассматриваемой буквы со вторым примером, а не с первым: крышка б заканчивается правее петли, а у в верхняя петля уже нижней. Буква между оу и а в третьей строке, наличие которой справедливо отмечает В. Л. Янин, по всей видимости не ю, а и (следов правого полуокружия на снимке не заметно), она не завершает слово, а служит союзом. В целом надпись читается: съподоби мѧ грѣшьн//аг<о> ст҃ъче хв҃ъ да не по//висноу и азъ съ онѣми // чрьницѧми.
Разумеется, такое прочтение («Сподоби меня грешного, святче Христов, дабы и мне не повиснуть (чтобы и я не повис) с этими черницами») не в меньшей мере нуждается в объяснении. Наиболее правдоподобным кажется мне следующее. Надпись могла быть сделана под впечатлением от фрескового изображения, находившегося неподалеку (по соседству или напротив) от изображения св. Онуфрия. Но что же было изображено на утраченной ныне фреске, как выглядели эти «висящие черницы»? Проще было бы, если бы речь шла о иноках мужского пола. В этом случае с большой степенью вероятности можно было предполагать, что речь идет о композиции «Видение небесной лествицы» Иоанна Синайского (Лествичника). На этой широко известной композиции, существование которой (правда, в книжной миниатюре) засвидетельствовано уже памятниками XI в. [Смирнова 1994: 185—186], нерадивые монахи, не достигшие иноческого совершенства, изображаются падающими, как бы висящими на ступенях, а иногда и действительно висящими и увлекаемыми вниз бесами. Но в надписи, как справедливо заметил B. Л. Янин, несомненно употреблен женский род множественного числа [Янин 1992: 22]. Упоминание висящих грешников характерно для средневековых памятников, принадлежащих к жанру «видений» или «откровений». Быть может, в одном из них, например, в Житии Василия Нового или Андрея Юродивого, Видении Феодоры или другой повести о посмертных мытарствах душ, удастся со временем найти подходящий эпизод с монахинями и узнать, за какое же прегрешение безымянный писец надписи боялся «повиснуть с ними». Во всяком случае, поиск литературно-иконографического источника представляется наиболее перспективным путем исследования.
№47. XII в. [Высоцкий 1966: 91, табл. XLV, XLVI]. Чтение C. А. Высоцкого: ст҃ы пѧнтелѣимоне // помилю раба // своѥго. «Левая часть третьей строки, как и какая-то приписка к граффито справа, зачеркнута».
Как видно на фотографии и на прориси, после ѣ стоит не и, а е «иотованное»: пѧнтелѣѥмоне. В левой части третьей строки читается, по всей видимости, имя писца: Ми(х)и(л) — «Михаила». Левая и правая части буквы м написаны на разных уровнях (левая выше) и имеют разный угол: левая острый, правая почти прямой, при этом правая часть слигатурирована с буквой и. X и л написаны над строкой.
