Разбирая краснобожскую Летопись, мы с удивлением убедились, что племя ком-жен-омов не принимало участия ни в пре из-за чести достроить, ни в изобличении преступного перед центром правителя Изотермова.
Естественно было с нашей стороны этим вопросом заинтересоваться.
«В чем дело? — думали мы: — Ужели в этом славном племени упал дух гражданственности. Ужели ком-жен-ом-ам наплевать стало и на честь племени и на почетные обычаи, свойственные все Головотяпам?»
И сами отвергли такие мысли:
— Нет! Не может быть того, чтобы честные ком-жен-омы поддались влиянию уныния и разложения! Тут что-нибудь да не так!
Летописец разрешил наши сомнения и окончательно обелил в наших глазах комженомское племя.
Мы нашли, наконец, указание причины, по которой комженомы отошли от общественной жизни нашего города.
Причина эта — изыскание способов сочетать идеологически выдержанное мышление с умением вкусно носить гетры и семицветные галстуки, коим изысканием были заняты в то время все краснобожские комженомы и комженфили.
Чтобы ввести читателя в курс этих изысканий, чтобы сделать ему понятной всю важность вопроса, нам придется несколько отвлечься в сторону истории и оставить ненадолго непосредственное изложение событий.
Что же суть «Комженомы»?
Как расплодилось это славное племя?
В той части Летописи краснобожской, которая носит название «Краснобожского временника», есть ответы на вопросы, касающиеся комженомов.
Еще во времена давние, изложенные в «Краснобожском временнике» под названием: «О нашествии злочестивых колчаков и батыев на краснобожскую землю повесть умильна», еще в эти давние времена существовало славное племя комженомов.
Только не было еще никаких оснований так именовать их.
Комженомы не лакировали себе ногтей, не носили крахмального белья, не плясали в танцклассах ни чарльстона, ни вальс-бостона. Даже и фокстротами не занимались.
Одевались они тогда в кожаные доспехи или ватные душегрейки, мечтали о судьбе Вани Иванова[1], чтоб отражать нашествия злочестивых колчаков и батыев, и читали взамен «Азбуки коммунизма» Бухарина похождения благородного Лихтвейса, разбойника, известного защитой угнетенных. Ибо «Азбуки коммунизма» в Краснобожске не было. Послали из губернии как-то десять экземпляров — так их по дороге братцы-Иванушки на раскурку употребили.
Были они, по свидетельству Летописца, «храбры зело» и обычаи в те времена были у них другие, чем ныне.
За занятие любовью — изгонялся провинившийся из племени, подвергаясь всеобщему презрению.
За пляску.
За распитие вина.
За чрезмерный лиризм.
За пребывание дома, а не в местах общественных.
За занятие наукой, а не войною.
За чрезмерные заботы о своей личности или одежде.
За хождение в баню вне очереди.
За получение пищи вне очереди и в чрезмерном количестве.
За все это — подвергался провинившийся всеобщему презрению.
Питались тогда акридами и дивьим медом и даже рачительному начальству не могла притти в голову мысль — указать племенам и народам на необходимость хотя бы почаще ходить в баню и заботиться о своем здоровьи и благосостоянии.
Отдай тогда начальство эдакий приказ — никто его не выполнил бы.
Ибо головы и сердца всех стремились к отражению злочестивого Батыя и умиротворению счастливому земли краснобожской.
Но отнюдь не к удовлетворению своих страстей.
И уже в этом-то стремлении были заложены начатки нынешних комженомских обычаев.
Ибо что есть обычай носить грязное белье, не заботиться о голове, не стриженной и переполненной гнидами ползающими, — что есть сие, как не мода?
И что есть обычай украшаться иноземным галстуком и плясать чарльстон? Что есть сие, как не мода?
Так одна мода превратилась в иную, совершенно ей противоположную.
Краснобожский Летописец изъясняет это происшествие, опираясь на ученое исследование моего друга Дребеденева о скуке.
Дескать, отразив нашествие злочестивых Батыев, некоторая часть краснобожцев вдруг заглянула в себя самое — и стало им пакостно и скучно.
«Скучно носить кожаные доспехи. Давайте лучше наденем фряжские и немчинские галстуки и, отлакировав ногти, назовемся комженомы!»
И назвались, и отлакировали, и надели.
То-то, лихо!
А заодно украсили жилища свои искусно сделанными бумажными цветами, портретами Блюхера и книжкой об английском милорде.
И взяли за главный обычай: при начальстве и родичах упирать на то, что они «ком»; а при прочих обитателях — на то, что они «жен-ом» — ы.
Ведь на самом же деле неловко как-то.
Скажем, обитательница роскошная, губки бантиком, платьице, туфельки, то да се, а ты вдруг оказываешься — «ком».
Вот и прячет ком-жен-ом свое «ком»-ство в дальний карман.
Ясно?
Ну, а при начальстве — за «жен-ом»-ство совестно.
Значит, надо на идеологии отыграться, выдержанностью оной доказать, что ты не просто «жен-ом», — но «ком-жен-ом».
Отсюда, — и изыскания о том, как сочетать выдержанную идеологию с умением правильно повязывать иноземный галстук.
И был спор.
Комженом Петенька говорил:
— Нельзя носить галстук вязаный.
Комженом Яшенька говорил:
— Нельзя носить галстух невязаный.
Комженом Петенька утверждал:
— Надо носить галстук в клеточку.
Комженом Яшенька утверждал:
— Надо носить галстух в полосочку.
Комженфиль Машенька требовала:
— Будем носить чулочки шелковые.
Комженфиль Варенька требовала:
— Будем носить чулочки фильдеперсовые.
И решили они осветить свой спор в печати. И отвела им краснобожская газета полстраницы два раза в неделю на сей предмет.
И из корреспонденций с мест выяснилось, что комженомам в массе своей все равно, какие галстучки — лишь бы галстучки; и чулочки все равно какие, лишь бы ножку облегали плотно и красоту ее подчеркивали.
И приехал Петр Смородин, и сказал:
— Сволочи!
И проследовал по делам своим дальше.
Вот тогда-то и надумала краснобожская газета примирить идеологию с галстучком.
Собрали совещание, выбрали президиум и послали приветствие в центр.
Потом были прения.
Яшенька высказался в том смысле, что:
— Если галстучек скромненький, идеологии он не противоречит.
Петенька высказался иначе:
— Если идеология скромненькая, то галстучку она не препятствует.
Машенька возразила:
— Любовь — чувство естественное.
А Варенька сослалась на Жарова:
— Надо, чтоб с косой была девушка.
Сашенька подтвердил:
— Коса — это женственность.
Тогда вышел Молчанов и стал каяться.
Потом спели Интернационал и сплясали чарльстон.
И на обратном пути опять пришел Петя Смородин и опять сказал:
— Сволочи!
И проследовал.
— В чем дело?
Снова задумалась все комженомово племя.
Думали год, думали два.
Примиряли галстук с идеологией, и идеологию с галстуком. И косу с выдержанностью, и выдержанность с косой.
Не примиряются. Никак.
Плюнули и решили: «А коли они непримиримы, так их и примирять нечего. Потому — диалектика!»
Стали жить после того комженомы, поживать и дожидаться: кто же кого пожрет.
Идеология — губную помаду?
Или губная помада — идеологию?
А чтоб не помешать диалектике — постановили единогласно: о дожидании — молчок. Потому — с молчанием-то спокойнее.
Встретится Яшенька с Пашенькой на чарльстоне, вежливо ножкой шаркнет и незаметно глазом мигнет: «Помалкивай — мол!»
Яшенькина барышня спросит о Петеньке:
— Кто этот приятный молодой человек?
Яшенька, не сморгнув, ответит:
— Да так… Коллега мой по техническому политехникуму. Мы с ним вместе дипломный проект сдаем!
А оба всего-навсего вчера пробу на подручных слесаря сдали.
Мы уже видели, имели такой случай на примере Изотермова убедиться, что в Краснобожске всяк начальник облечен в ризы светлые и ходит чуть ли не с венчиком из роз.
Даже — не ходит. Но шествует.
Всеконечно — до тех пор, покуда начальник — начальник.
Ясно, что когда начальник таковым быть перестанет — перестают немедля и ризы его светиться, сказываясь на поверку вовсе не ризами — но рубищем.
Что делать. Это конечно весьма неприятно, но что делать. Такова основа краснобожского бытия.
Комженомы не составляют исключения из этого общекраснобожского правила.
Тому в подтверждение из Летописи.
После позорного изгнания из Краснобожска градоправителя бывшего товарища Изотермова, прибыл в богоспасаемый этот город градоправитель другой, по фамилии — товарищ Изобретательный, именем-отчеством — Иван Петрович.
Видимость внешнюю Иван Петрович имел явно-куриную, а сзади даже походил на гриб опенок.
Этим обстоятельством Иван Петрович, видимо, сильно смущался и потому прибыл в город без всякой помпы, без шествий, без пальбы, колокольного звона и без приветственных кликов.
Чтобы меньше смущаться самому и по мере сил и возможности не вселить смущения в умы краснобожских граждан товарищ Изобретательный въехал в вверенный его попечениям город — ночью.
Имея куриную видимость и такой же голос, Иван Петрович вынужден был и в дальнейшем видеться со своими опекаемыми и подчиненными елико возможно редко.
Этим обстоятельством последние были недовольны.
А не видя градоправителя — распустились настолько, что ходили по улицам, воздевали руки к небу и возглашали почти полным голосом:
— Долго ли продлится наша мука?
— Долго ли мы не увидим светлых риз и венчика нашего градоправителя?
— Долго ли будем мы лишены сей невинной радости?
— А может и ризы-то у него вовсе не светлые?
— А может и сам-то он — гунявый?
Чем, ясно, и производили изрядное потрясение основ краснобожских.
Иван Петрович, будучи, невзирая на внешность, человеком рассудительным, некоторое время колебался в выборе меры воздействия между испытанными брандспойтами пожарной команды и лаконическим приказанием:
— По улицам не ходить, рук не воздевать и почти полным голосом не возглашать!
Но услышав совет своей супруги, рыхлой и явно беспартийной дамы со склонностью к разложению, решил последовать голосу женственности:
А женственность присоветовала:
— Устроил бы ты, душенька, лучше вечеринку для красного цвета здешнего общества.
Иван Петрович сначала было закудахтал:
— Куда там! Куда нам вечеринку!
И затряс хохолком.
Но впоследствии задумался.
— А ведь пожалуй, душенька, куда как хорошо… Вечеринку-то… Сойдемся, так сказать… Познакомимся… То да се… Провентилируем… Согласуем… Увяжем… Углубим… и вообще…
Супруга Иван Петровича одобрительно качнула бюстом:
— Вот и я, душенька, говорю: согласуешь, увяжешь, углубишь.
На том товарищ Изобретательный и порешил: легче-де в домашней, радушной и гостеприимной обстановке воздействовать. А то — брандспойты! Приказы! Экая Изотермовщина!
И собрался цвет Краснобожского общества на домашнюю вечеринку к своему градоправителю.
Толстозады — как пришли — сразу в кресла плюхнулись.
Смиренномудрые в прихожей к пальто и прочим принадлежностям верхнего платья принюхиваются:
— А не пахнет ли где чесноком или сыром?
Аркадские пастушки робко по стенкам жмутся и высматривают: все ли портреты вождей в исправности и соответствуют.
Братцы-Иванушки в глаза начальству смотрят с умильностью и восторгом.
— Чего, дескать, прикажете? Ах, какие Вы прекрасные!
А веселиться-то выходит и некому. Все делом заняты, по специальности.
А какая же домашняя вечеринка без веселья?
Сплошной упадок и есенинщина.
Вот тут-то и выручили всех комженомы.
Вышли, заулыбались, ножками зашаркали. У всех проборики, личики попудрены, белье крахмальное — ах, трещит — пиджачки новомоднейшие, под пиджачками у всех джемперы пестренькие, брючки отутюжены, по складочке ниточка продернута по-английски, из-под брючек — гетры, ботиночки тупорылые.
А на носах у всех — очки. Роговые. Черные.
Смотреть — не насмотришься.
Радоваться — не нарадуешься.
Вошли, улыбнулись, поздоровались, выпили по рюмочке, анекдотики стали рассказывать — надо же развеселить общество?
Петенька рассказывает:
— Один еврей…
Васенька рассказывает:
— Два еврея…
Ванечка рассказывает:
— Шел еврей…
Яшенька рассказывает:
— Шли два еврея…
Всенепременно общество развеселилось и выпило по рюмочке. Тут Иван Петрович задумался: открывать ли танцы или сначала речь сказать?
Супруга посоветовала, чтоб сначала речь:
— А то после танцев речи слушать трудно.
Иван Петрович согласился. Но так как сам он речей никогда не произносил по куриной причине, то и обратился к начгубмилиции, который всегда при нем состоял на предмет произнесения нужных слов.
Начгубмилиции приосанился, потребовал тишины и высказался в том смысле, что волноваться из-за невидения градоправителя грех, что в этом скрыты зачатки, что этим подрывается идеология, что…
Ну, и так далее.
Общество, собравшееся на домашнюю вечеринку, как полагается, огласило воздух.
Тогда супруга Иван Петровича посоветовала:
— Вот теперь и танцы можно!
Иван Петрович тряхнул хохолком, взмахнул рукою — и с хор раздались уверенные в себе звуки последнего чарльстона, только что пойманного краснобожским композитором по радио и выданного им в свет за свое оригинальное произведение[2].
Так как чарльстон танцовать — не идеологично, то комженомы подхватили присутствовавших на вечеринках дам и пошли с ними по залу простыми общедоступными па фокстрота[3].
Далее вечеринка шла по следующему расписанию:
1) Фокстрот.
2) Разговоры на политические темы (о внешней политике).
3) Фокстрот.
4) Беседы на политические темы (о политике внутренней).
5) Фокстрот.
6) Обмен мнений по экономическим темам.
7) Фокстротт.
8) Собеседования на этические темы.
И так далее.
Так как ни толстозады, ни аркадские пастушки, ни смиренномудрые, ни братцы-Иванушки фокстрот плясать не горазды, то всю тяжесть работы по расписанию пришлось взять на себя и самоотверженно нести представителям племени комженомов.
Петенька попляшет-попляшет, потом возьмется развлекать свою даму и общество разговором по расписанию:
— Как вы относитесь к Чемберлену?
Потом опять попляшет и опять побеседует:
— Многополье есть основа…
Снова попляшет и снова обменяется мнением:
— Производительность труда и снижение себестоимости суть…
Словом, по расписанию.
Иван Петрович, глядя на старательных комженомов, веселился и радовался.
— Вот-де, какая удачная вечеринка!
Летописец, повествуя об этом случае, возглашает, обращаясь к градоправителю:
— «О владетелю! Ты бо можешь по суху живыми шераширы стреляли удалыми сынами комженомовыми!»
И далее, славя комженомов, Летописец сообщает, видимо подражая слову о Полке Игореве, что им в лицо пашут хоботы[4].
Летописец не зря возгласил славу комженомам.
Ибо они блистательным своим поведением на домашней вечеринке помогли Ивану Петровичу утвердить в сердцах общества и всего Краснобожска мысль и уверенность, что —
— Ризы у нашего градоправителя светлые!
Сами посудите: могут ли быть не светлые ризы у такого правителя? Да еще устраивающего такие вечеринки?
И комженомы, своим поведением окружив главу Иван Петровича венчиком, разнесли весть о том по всему городу.
Больше не ходили краснобожцы по улицам, не воздевали рук к небу и не возглашали:
— Долго ли продлится наша мука?
— Долго ли мы не увидим светлых риз и венчика нашего градоправителя?
— Долго ли мы будем лишены сей невинной радости?
— А может и ризы-то у его вовсе не светлые?
— А может и сам-то он — гунявый?
Больше не возглашали краснобожцы.
Ибо знали теперь: ризы у градоправителя светлые и венчик, как полагается. А если градоправителя и не видно — то только потому, что он занят: готовится к очередной вечеринке.
Так комженомы укрепили идеологию, а Краснобожск снова успокоился.
Склока! Какое дивное слово! Как много говорит оно уму и сердцу краснобожского гражданина!
Склочник! Да ведь всякий обитатель краснобожский — склочник! И втайне гордится этим своим титулом, полагая его по крайней мере равным — титулу дипломата.
Подсидеть, развести кляузу, умно посутяжничать, мигнуть где и кому надо!
Вот она, радость краснобожского бытия!
Склока — великое искусство, самозабвенное, экстатическое, вдохновенное!
Вроде писания Либединским литературно-исследовательских статей.
Или чтения звучных стихов Кирсановым.
Склока рождает людей, рождает начальников.
Склока же убивает их, как седоусый Бульба:
— Я тебя породил, я тебя убью!
Склока — сущность. Склока — альфа и омега.
Конечно — только в Краснобожске.
Склоки бывают трех сортов.
Первый сорт — когда Иванову захотелось сесть на место Петрова, а на места Петровых родственников посадить своих, Ивановых.
Второй сорт — когда Иванову захотелось сесть на место Петрова, чтобы ликвидировать идеологическую или практическую невыдержанность оного Петрова. Родственники меняются местами заодно.
Третий сорт — когда Иванову садиться на место Петрова и сажать своих родственников вовсе не хочется. Тем не менее Иванов и сам садится и родственников сажает. По привычке. Без злобы. Но не без радости.
Ивановы полагают лучшим временем для развития склоки, для занятий этим искусством — месяц июль.
Ибо всем ведомо, что Петровы уезжают в отпуск именно в июле.
Наоборот, Петровы лучшим месяцем для экзерсисов в том же искусстве считают — август.
Потому что в августе бывают в отпуску Ивановы.
Впрочем — можно отдавать бескорыстную дань вышеупомянутому изящному занятию и в любое иное время года.
Но это уже будет склока не просто, но склока honoris causa[5].
В этих занятиях краснобожцы достигли не только высоких ступеней мастерства, но и уменья предаваться им (занятиям) с полной самоотверженностью, граничащей с подлинным подвижничеством.
Чему свидетельство —
Еще на знаменитой домашней вечеринке у Иван Петровича Изобретательного Смиренномудрые сочли себя обиженными, а следовательно и обязанными «искати друзей властителя», по выражению Летописца.
В прошлой главе сообщалось, что на вечеринке всяк был занят своим делом.
В том числе Смиренномудрые — возились в прихожей, принюхиваясь к верхней одежде, оставленной гостями на вешалках.
И вдруг — о, ужас!
Одно из висевших на крюках пальто было уличено в том, что оно издает подозрительный запах.
И впрямь: в левом его кармане была обнаружена головка чесноку, а в правом бутерброд с сыром — бокштейн.
Что было!
Смиренномудрый, произведший это открытие, как сообщает Летописец: «то слышав, сожалився в горести душа и побежа» к своему Набольшему.
А Набольший сидел в это время в зале, вел чинный литературный разговор:
— Ах, у этого писателя, — говорил Набольший, — опять нехорошо получилось: опять к бывшему белогвардейцу он вызывает симпатии…
— Какие же симпатии! — возражал собеседник: — ведь бывший белогвардеец изображен антисемитом и погромщиком!
— Экося удивил! — говорил Набольший: — для меня это не средство к возбуждению антипатии.
В это-то время и «вбежа» Смиренномудрый, нашедший пальто с запахом, и прервал беседу Набольшого.
Набольший выслушал сообщение и тоже «сожалився в горести душа».
После чего и решено было — «искати властителя друзего», одежды гостей которого не пахли бы ненавистно.
Легко сказать!
Но как сделать?
Искушенные в склоке Смиренномудрого племени старцы долго не могли составить надлежащего плана склочной кампании.
Шли дни, недели, месяцы.
И остаться бы Иван Петровичу Изобретательному на своем посту вечно — если б не нашелся среди Смиренномудрых подвижник, блаженный товарищ Тьфукин, решивший пожертвовать собой на благо племени и искусства склоки.
Все дело было в том, чтобы найти случай, придравшись к коему можно было бы вызвать Ревизию.
Растраты? — Скучно. Не причина.
Бюрократизм? — Подумаешь!
Вечеринки? — Новое дело!
Самоснабжение? Присвоение? — Ради этого не стоит мараться.
И вот товарищ Тьфукин нашел случай.
Собственно говоря, даже не нашел — но самоотверженно его создал.
Товарищ Тьфукин работал на одном из Краснобожских заводов.
Товарищ Тьфукин поймал работницу с того же завода Хаю Воробейчик, выколол ей глаза, налил в ухо расплавленного свинца и, говорят, написал на ее ягодицах непристойность химическим карандашом.
Но ведь и это, пожалуй, не случай? По крайней мере для Смиренномудрых.
Товарищ Тьфукин предвидел такую возможность.
И на всякий случай, чтоб вернее тот случай был признан случаем — подобно Пал Палычу Дребеденеву — сам на себя (за псевдонимом) самоотверженно донес.
О, подвижничество!
О, самозабвение!
О, великий творческий экстаз!
О, склока!
Чего не сделает твой скромный служитель ради тебя!
Остальное — ясно.
Приехал Ревизор. Иван Петрович Изобретательный был разъяснен, и проработан, и провентилирован, и согласован, и увязан, — как шкурник, болтун, вор, растратчик, преступник, оторвавшийся, разложившийся, антисемит и прочая и прочая.
Все это так и оказалось на самом деле при последующей проверке.
Так, вследствие склоки и самоотверженной преданности искусству погиб градоправитель второй, Иван Петрович Изобретательный.
Замечательный имеется в Краснобожске завод — металлический — сталечугунно-текстильно-трикотажный.
Выстроен он по последнему слову техники еще при матушке Екатерине.
С тех пор так и стоит, знаменуя собою для Краснобожска наступление «века индюстрияльного».
Работают на нем не местные потомки Головотяпов, но пришлые рабочие, мастеровой народ, — не коренные краснобожцы.
А командуют на нем — знаменитые Толстозады: Иван Иванов сын Иванов, да Иван Иванов сын другой Иванов, да Петр Петров сын Петров, да Петр Петров сын другой Петров.
Ай, лихо откормили себе зады Толстозады на заводских шурупах и гайках! Ай, лихо!
Взять хоть Иван Иванова сына Иванова. Внизу — тыква, на тыкве кавун, к кавуну руки пришиты, чтобы было чем бумаги подписывать. Прежде на кавуне еще яблочко антоновское недозрелое было насажено, для видимости головы. Ныне Иван Иванов сын яблочко свое с кавуна снял и с аппетитом слопал:
— Для ча нам голова? Мы задом думаем. А бумаги подписывать — на то руки приделаны.
Иван Иванов сын Иванов заведует первым отделением. А Иван Иванов сын другой Иванов — вторым. Петры Петровы сыны Петровы — у них ходят в помощниках.
Такое раздолье Ивановым да Петровым! Ни тебе забот, ни тебе хлопот. Несчастье случилось — ну, там в картишки проигрался, слишком большую партию ситчику или сатинчику на сторону в свою пользу продал, пришлому рабочему в порядке самокритики матюга пустил или по мордасам съездил — что за беда. Сбегал к главному заведующему над всем заводом. А он — Петр Петров сын Иванов. Всем Ивановым и Петровым родственничек, отец и покровитель.
— Батюшка! Отец родной! Не выдай!
У Петра Петрова сына Иванова душа мягкая и чувствительно-образованная:
— Э, милый! — скажет — Ce sont de пустяки. Не волновайся!
Утешит, приголубит, облегчит.
Вот это — жизнь!
Службу ведут, должность исполняют Толстозады аккуратно. И уж до чего аккуратно! Комар носу не подточит.
Скажем, конвейерная система.
Раз велено — велено. Хотите конвейер? Будет и конвейер.
И устроили Толстозады на заводе конвейер.
Заказали в неметчине усовершенствованную по последнему реву американской техники самотаску. Ба-а-льшие деньги заплатили. Валютой. Установили. За установку тоже ба-а-льшие деньги дали. Пустили. За пуск — тоже ба-а-льшие… ну, понятно.
И работает самотаска электрическим электричеством, которое подает Краснобогострой с перерывами.
И таскает самотаска из канцелярии первого отделения в канцелярию второго отделения, из канцелярии второго отделения в канцелярию третьего отделения, из канцелярии третьего отделения в заводскую контору, из заводской конторы в канцелярию первого отделения.
И так далее.
А таскает самотаска, конечно, — бумажки. Отношения. Справки. Предложения. Возражения. Для увязки. Для согласования. Для углубления. Для конкретизации. Поелику — потолику.
А между канцеляриями — сидят курьеры.
Дотащит самотаска нужную бумажку до курьера, что сидит между первым и вторым отделением, курьер же с самотаски по конвейерной системе снимает и самолично по конвейерной системе в канцелярию снесет и сдаст под расписку. В канцелярии, ежели бумажка адресована в третье отделение, — ее опять на самотаску положат и поедет бумажка на самотаске к курьеру, что сидит между вторым и третьим отделением.
