Алла Зимина
И. Богоразу
Поем, играем,
Глядим кино -
Преддверье рая,
А в нем темно.
И в книгах этих
Все та же суть...
Давай, уедем,
Куда нибудь.
Давай уедем,
Чего сидим,
Ключи соседям
Передадим.
Цветы на окнах
Без нас польют.
Молчи о сроках -
Далек наш путь.
Без точной даты
Без телеграмм,
И провожатых
Не надо нам.
Возьмем с собою,
Колоду карт
И нас устроит
Любой плацкарт.
Два чемодана,
Одна постель...
Что нам туманы,
Что нам метель!
В России вдоволь
Хороших мест -
Услышим море,
Увидим лес.
А может, в горы
Мы попадем
И пусть не скоро,
Свершим подъем.
Ты не волнуйся -
Я дотяну,
Зато с Эльбруса
На мир взгляну.
И если встретим
Над бездной жердь
И надо лезть нам,
Иначе смерть.
Хоть будет страшно,
Но мы - вдвоем,
Ты руку дашь мне
И мы пойдем,
И мы пойдем ... и мы пойдем...
И перейдем!
Москва, 1965
И.А. Богоразу
Я подходила к телефонам,
Ждала звонка, ждала письма.
Как полагается влюбленным
Писала мысленно сама.
А снег все падал, падал, падал,
И мне из крайнего окна
Площадка маленького сада
Была отчетливо видна.
Скользнул троллейбус тенью синей,
Рассыпав искры на ходу
И новогодний первый иней
Зажегся звездами в саду.
А снег все падал, падал, падал,
И на скамейке голубой,
Сидели двое, тесно рядом,
Как этим маем мы с тобой.
В какой-то доле, миллионной,
Я содрогнулась, увидав,
Твой профиль к даме наклоненный,
С твоей улыбкой на губах.
И вдруг, о Боже, как я рада,
Что это кто-то, а не ты...
А снег все падал, падал, падал,
Как в мае с яблони цветы.
Москва, 1958
Спят деревья, травы и цветы,
Под мягким одеялом темноты.
Только ангел ночи бродит в облаках,
В войлочных домашних башмаках,
в домашних башмаках.
Если ж ангел ходит по земле,
То вряд ли разглядишь его во мгле,
Разве что под утро, стукнет о стекло,
Черное мохнатое крыло,
мохнатое крыло.
Ангел милый, вас не знаю я,
Зачем же по ночам пугать меня,
Вам, хоть вы и ангел, не разрешено
К женщинам заглядывать в окно,
заглядывать в окно.
Спят деревья, травы и цветы,
Под мягким одеялом темноты.
Только ангел ночи бродит в облаках,
В войлочных домашних башмаках,
в домашних башмаках.
Славута, 1960
Ночь моя ажурная
Что же ты грустишь?
Как сестра дежурная
У окна сидишь.
Смотришь, как разрежены
Голые кусты,
А под ними снежные
Брошены холсты.
Устаешь наверное
От чужих обид,
Сердце милосердное
За других болит.
Белая иль черная,
Ты нужней лекарств,
И твое снотворное
Ото всех мытарств.
Водишь на окраинах
Пьяниц после драк,
Кошек неприкаянных
Прячешь на чердак.
А в морозы жгучие
Отвратишь беду
И прикроешь тучами
Зябкую звезду.
Тех кто хочет броситься
Следом за тоской,
Оттолкнешь от пропасти
Бархатной рукой.
Для какой же цели ты
Месяц наклоня,
Время драгоценное
Тратишь на меня.
Москва, 1963
Хотя нам грустно оттого,
Что многих с нами нет,
Споем, друзья, о тех кого,
Мы знали столько лет.
О славных могиканах,
О старых воркутянах,
Кого здесь нет,
Кто много лет,
Не видел солнца свет.
Одна судьба, одна беда,
Связала крепко нас,
Забыть не сможем никогда,
Той дружбы без прикрас.
Одной мы ложкой ели,
Одни мы песни пели.
И в горький час
Не вы-ль, не раз
Поддерживали нас.
Вернулись мы под мирный кров,
Но в сердце облик ваш,
Он был и жалок, и суров,
Как северный пейзаж.
В ушанках и бушлатах,
Вы шли в пургу куда-то,
Но облик ваш,
Не передашь,
Как северный пейзаж
Хотя нам грустно и т.д.
Москва, 1958
Не помню, где, когда, в какой связи,
Читала я старинное поверье,
Что если мы начнем судьбу просить,
Нам возвратят житейские потери.
Прошу найти, оставленных в саду
Песочницу и формы для пирожных
И первую вечернюю звезду,
Что я взяла в канаве придорожной.
Прошу отдать Садового кольца
Столетнюю зеленую читальню,
И мирные, как жолуди сердца
И всех коней на арке триумфальной.
Верните мне лесных осенних чащ,
Прохладную томительную дрему,
И сорванный в дороге синий плащ,
В котором я, тоскуя шла к другому.
Не знаю чем должна я заплатить
За детства разноцветные гирлянды.
За вехи незабвенного пути,
За горький вкус у лагерной баланды.
О, жизнь моя, как старец Дамаскин,
Обличия твои перечисляю,
И склеиваю наново куски
И все люблю и все благославляю.
И все люблю и все
благославляю.
Москва, 1965
Поет эту песню осеннее море,
А ветер уносит из глаз паруса.
Холодное море, как зимнее горе,
Шумя в непогоду, крадет голоса.
Мы помним о небе, как пмнят о хлебе,
Но мы виноваты ль, что море влечет?
И нам бы хотелось, и мне, и тебе бы,
Послушать ту песню, что море поет.
И ночью, когда, выйдет в дымке морозной
Луна, и пошлет нам безжизненный взгляд,
В печальное море, ноябрьские звезды,
Осенние звезды безмолвно глядят.
Салтыковка, август, 1982
Грустная осень
Встала у сосен.
Сыпет иголки мне на берет.
А под рябиной
Тот же старинный
Ветра и листьев желтый балет.
Месяц на небе
Будто б и не был.
Даже не взглянет из-за кулис.
Кружатся листья -
Бывшие мысли,
Бывшие чувства падают вниз.
Вечер, как ворон
Сел за забором,
С дерева смотрит взглядом моим.
В дальние дали
Воспоминаний,
Где не развеян пепел и дым.
А надо всеми
Мудрое время
В розовом парке пряжу прядет.
Запахи яблок,
Дремлющий зяблик
И отшумевшей кроны полет.
Грустная осень
Плачет у сосен.
Не отвязаться мне от нее.
Жалобы вальса,
Пепел Клааса,
Полно стучать вам в сердце мое.
Малаховка, октябрь, 1971
Сидел Ахмет на ослике,
А на верблюде родственник.
Верблюд шел важной поступью,
А ослик мелкой россыпью.
Вай-вай-вай,
Вай-вай-вай.
И думал милый родственник:
-"Легко сидет на ослике,
А как бы тесть орудовал
Среди горбов верблюдовых?"
Вай-вай-вай,
Вай-вай-вай.
Сейчас он машет веткою,
Трусит рысцою мелкою.
То нежно гладит ослика,
То бьет его по хвостику."
Вай-вай-вай,
Вай-вай-вай.
Ахмету ж стало думаться:
-"Не так бывало в юности, -
Попробовал бы сунуться
Тогда юнец к верблюдице!
Вай-вай-вай,
Вай-вай-вай.
Она его бы сбросила,
Пускай трусит на ослике,
А родственника старого,
Как на волне качала бы!"
Вай-вай-вай,
Вай-вай-вай.
А ослики с верблюдами
На всех дорогах думали:
"Таскать на спинах всякого,
Противно одинаково!"
Вай-вай-вай,
Вай-вай-вай.
Москва, декабрь, 1972
Гуси летели на север
Из одного конца земли, в другой,
Над нашей палаткой, на берегу Енисея,
Над большой, запутанной тайгой.
Над поварами, рубившими капусту,
Над юношами тянущими связь,
И стало нам немного грустно,
Пока они не скрылись из глаз.
А кукушка куковала
Еле слышно вдалеке
И подсчитывала наши годы и дела
На своем сибирском таежном языке.
Жили, в палатке зеленой
Начальства цвет и бывшие зека,
И мы воркутяне, две белые вороны,
Два попавших в стаю чужака. (Вариант: "Два каких-то явных чужака")
А мы все также любовались на кедры,
В то время, как хитрая судьба
В отделе кадров лезла в наши недра
И нам тесала свежие гроба.
А кукушка куковала и т.д.
Ночью, уезжали с тобой мы, -
Стояли кедры молчаливою толпой
И юный месяц, олимпийски спокойный
Изогнулся на прощание дугой.
А под горами мудрые сказанья
Нашептывал лодкам Енисей
И провожал нас добрыми глазами,
Как мы тогда провожали гусей.
А кукушка куковала и т.д.
Москва, 1960-1980
для Алисовой
Стоял наш экипаж
В Марселе, в Марселе,
Грузили мы тоннаж
Неделю, неделю.
Катали бочки в трюм,
Швыряли наобум:
для Гвинеи ром,
для Сиднея бром,
Мускат, мадера и бензин,
Коньяк и керосин.
Шампанское в Мадрид,
Ликеры в Порт-Саид.
На все континенты, на все берега,
К чорту, к дьяволу и к ведьме на рога.
Но с якоря сошли
Мы вскоре, мы вскоре,
И тайно от земли,
На море, на море,
Изучен был у вант
Любимый прейскурант.
Для Гвинеи ром,
Для Сиднея бром,
Мускат, медера и бензин,
Коньяк и керосин.
Мы пили все подряд
И плыли наугад,
На все континенты, на все берега,
К чорту, к дьяволу и к ведьме на рога.
Москва, 1959
А.Н. и Коле Андриевским
Мой разум твердит мне: не сетуй, не плачь,
Пора бы привыкнуть к ударам.
Сними-ка с гвоздя романтический плащ,
Возьми в свои руки гитару.
И тихо запой на старинный манер
И не для потехи минутной,
А так как когда-то ослепший Гомер
Бряцал на бронзовой лютне.
Я песню сложу о любимых друзьях,
Что мною оценены в горе,
Когда я тонула у них на глазах,
Как лодка в бушующем море.
И кто помогал мне крепить паруса?
Кто их надувал непрерывно?
Не ваши ли слышала я голоса
Во время ночного прилива?
О дружбе поется на сотни ладов,
В них чаще задор и бравада,
А дружба приходит всегда, как любовь,
Которая с первого взгляда.
И чтоб ни случилось - и в радость, и в грусть,
Близки мы - покуда жива я.
И я воспеваю романтику чувств,
И верность друзьям воспеваю.
Москва, февраль, 1969
Алексею Жданко
Жил Алексей, Божий человек,
Жил среди нищих, рабов и калек.
И когда скончался и ушел от них,
Был причислен ими к лику святых.
Но и в раю, также слышал он
Бедной земли нескончаемый стон,
Видел то же рабство, голод и порок,
А помочь, как раньше он ничем не мог.
И Алексей Бога упросил,
Чтобы обратно его отпустил
И пошел он к людям, никому не зрим
Души озаряя светочем своим
Как ни тяжка наша жизнь подчас,
Есть перед Богом заступник у нас,
От того что с нами, он из века в век,
Алексей Подвижник, Божий человек.
Москва, 1965
А.Н. Андриевскому
Едва о нем я вспомню,
Как тут же и возникнет,
Не злой, надменный Домби,
А добрый мистер Пиквик.
Я вижу, как идет он,
В плаще из коверкота,
В ботинках мальчиковых
И в шляпе котелке.
В сединах благородных,
Немножко старомодный,
С авоськой продуктовой,
Повисшей на руке.
Припев: Откуда вы взялись, с какой такой планеты,
Мечтатели, романтики, поэты?
Как хорошо, что вы живете,
Не только в Дон-Кихоте,
Что до сих пор еще вы не перевелись.
А жизнь всегда сурова,
Всегда полна сомнений,
Она не знает, кто вы,
Растяпа или гений.
Нужны ей униформы,
А вы во власти формул,
А вы без электронов,
Как пьющий без вина.
И галстук ваш растреплен,
И вся рубашка в пепле,
И дырка на кальсонах
Окурком прожжена.
Припев:
Ах, сотни раз судьба вас,
Водила ловко за нос
И пусть, вас было двое,
Больней вам было вдвое.
Но вы все тот же, тот же,
К себе немного строже.
Но вы не стали злее,
Скорей - наоборот.
И если, хоть и редко,
Вы плачете в жилетку,
Не ваша-ль Дульцинея,
Платок вам подает.
Припев:
Москва, 1961
Ты уехала по своим делам
И живу я с горем пополам:
Ходят девочки,
Ходят мальчики,
Все тарелочки
Перепачканы.
Везде окурки,
Водку пьют,
И скоро рюмки
Нам перебьют.
Ля-ля ля ля, ля-ля ля, ля
И скоро рюмки нам перебьют.
Без тебя теперь стал я, как без рук,
Не найду я что-то новых брюк.
Твои тапочки
Остроносые
Эти мальчики
В мусор бросили.
А котенок
Наш Кузьма,
От девчонок
Он без ума.
Ля-ля, ля, ля, ля-ля, ля, ля,
От девчонок он без ума.
Заплатил вчера я за телефон,
Этот месяц зря работал он.
Позвонил бы я,
Только некуда,
А тебе болтать
Видно некогда.
Написал вам
Два письма,
Сначала рвал сам,
Потом Кузьма.
Ля-ля, ля, ля, ля-ля, ля, ля
Сначала рвал сам, да и это, пожалуй, разорву,
Потом Кузьма.
Москва, 1963
Там где зори токали,
Где болота крякали
Паутину штопали
Паучихи лапами.
И кружили с ведьмами
В шабаше неистовом
Ящерицы медные
Звякая монистами.
Под горой, за шпалами,
За тугими рельсами
Им оркестр нашпаривал
Дудками апрельскими.
И неслись тягучие
Вопли паровозные.
А вдали задумчивый
Шел рассвет березовый.
Ветер подметал уже
Место танцевальное
А ручей адажио
Все еще дозванивал...
Пляской околдованный
Падал с неба тетерев,
И к сосне взволнованной
Прислонялся Нестеров.
Вот как!
Москва, 1964
Отцветает пышная
Белая сирень.
А у нас под вишнями
Голубая тень.
Там, средь нежной поросли
Я сажусь в траву
И какой-то голос мне
Шепчет в синеву:
"Ты сидишь под вишнями
Тихо, как цветок.
Я молил Всевышнего,
Чтоб он мне помог.
Чтоб друг-друга встретили
Мы, неважно где.
На твоей планете ли
Иль моей звезде.
И вступил незримо я
В сумрак голубой.
Я с тобой, любимая,
Слышишь, я с тобой.
Не жалей, что видела
Не меня, а тень.
До свиданья, милая,
Белая сирень."
Тут слова последние
Смолкли. Тишина.
Кто ж ты, собеседник мой,
Где ты, я одна.
И сижу под вишнями,
Все чего-то жду.
А из дали слышно мне
Словно на ходу,
А из дали слышно мне
"Не грусти... приду..."
март, 1972
И.Богоразу
Когда бы удочку закинула я в небо
И зацепила бы Медведицу за хвост,
Я подарила ее тебе бы.
Но ты, не просишь с неба звезд.
Но только ты, не просишь с неба звезд.
Когда б волшебницы лесов, садов и парков
Соткали мне ковры из всех цветов земных,
Я отдала б их тебе в подарок,
Но ты обходишься без них.
Но в жизни ты обходишься без них.
Когда бы Муза в дом явилась, приготовив
Венки из слов моих, назначенных в тетрадь,
Я положила б, тебе на стол их,
Но ты откажешься опять.
Но знаю, ты, откажешься опять.
А если я отдам тебе, собрав по крохам,
Совместной жизни нашей скопленный багаж,
То отберешь ты, все то, что плохо,
А мне хорошее отдашь.
И тут же мне, все лучшее отдашь.
Москва, ноябрь, 1969
На углу, за поворотом,
Точно псарня,
Это свищут в подворотне
Наши парни.
И выходят две девчонки
На гвоздочках,
Фестивальные юбчонки
И платочки.
Все идет тогда согласно
Этикету
На губах висят бесстрастно
Сигареты.
Ноль вниманья на девчонок,
В круг сомкнулись,
И от ножек их точеных
Отвернулись.
Но и те, как изваянья
Недвижимы,
Подведенными глазами
Смотрят мимо.
А потом уходят парой
Неохотно,
А вослед им смотрят парни
В подворотне.
В подворотне.
Москва, 1963
На старом погосте
согнувшись в три погибели,
стоит она одетая в тряпье.
И кем бы вы ни были,
вы милостыню бросите,
В протянутую руку ее.
В подвале убогом
живет она из милости,
Среди таких же нищих и больных.
Но что ей до сырости,
до женщин с их хворобами
Глаза ее закрыты для них.
Забитой и кроткой
еды не много надо ей,
Одежда дорогая не нужна,
Тюремной решеткою,
и лагерной баландою,
Приучена к лишеньям она.
Все раны излечит,
войдя под кожу дряблую,
Магического шприца острие,
И выпрямится яблоней,
над грязью человеческой
Душа, как в раннем детстве ее.
На старом погосте, согнувшись в три погибели,
Стоит она, одетая в тряпье и т.д.
Коряжма, 1958
Дяде моему, Александру Матвеевичу Богданову
О, подожди, не улетай опять,
Постой еще, как добрый гость в передней,
В старинном фраке, с фалдами до пят,
Пернатый лорд, аристократ последний.
Припев: Аист, одиноко бродящий по лугу,
Опуская длинный клюв, точно рыцарь копье,
Ты как Фауст, смотрящий на прошлое в лупу.
Аист, улетевшее детство мое.
Еще тепло, еще земля поет,
Хоть ночь у дня неслышно время грабит,
Но ты в полетах точен, как пилот,
И никогда не нарушал свой график.
Припев:
Каюсь, мы считали тебя великаном,
Возвышаясь, над простертом на крыше гнезде,
Ты взирал на мена, как на щепку среди океана,
Аист, полюбивший навеки наш дом.
О, еслиб мог ты отменить маршрут.
Не умирать, в пути ломая крылья.
Но ты оставишь, жалкий свой уют,
И устремишься к желтым водам Нила.
Припев:
Каюсь, мы считали тебя великаном,
Возвышаясь, над простертом на крыше гнезде,
Ты взирал на мена, как на щепку среди океана,
Дядя Аист, не вернувшийся больше в наш дом.
Москва, 1965
Для меня ты - первая
В городе фантастика
И цветут гиперболы
На твоем Крещатике.
Там всегда в движении,
Рифмы, как танщовщицы,
Но не для снабжения,
И не для жилплощади.
У тебя не комната,
У тебя Вселенная,
Где живет инкогнито
Птица вдохновения.
Ей не надо зернышек
И вода не надобна -
Кормит ее солнышко,
Молния и радуга.
На свиданье вечером
Ты спешишь к товарищам
И бываешь встречена
Месяцем вздыхающим.
И гуляешь об руку
То с Иван Царевичем,
То идешь по облаку
С Александр Сергеичем.
Москва, 1962
Призывая, по рельсам бегут поезда.
А кого призывают, зачем и куда?
И стучат, и гремят, и бегут ночь и день,
Мимо пашен зеленых, лесов, деревень.
Мимо пашен, лесов, деревень.
И услышав в лесу паровозов гудки,
Устремляются ближе к домам грибники,
И в ответ на внезапный тревожный свисток,
Испугается заяц и дунет в лесок.
Испугается, дунет в лесок.
И меня не минует знакомый мотив,
Прямо в сердце вопьется стрелою призыв,
И напомнит, как в детстве мне пел паровоз:
-"Я везу тебя в жизнь - заплати за провоз!
Заплати, заплати за провоз."
Я слыхала, как ты призываешь меня,
И в бессонную ночь, и в сиянии дня.
Но теперь я тебе ничего не должна,
За проезд я давно заплатила сполна,
И вперед заплатила сполна.
Карабаново, 4-5 сентября, 1979
Ларисе Богораз
В ручье не видно донышка,.
Бежит вода под камушки..
Скажи, скажи Аленушка,.
Где братец твой Иванушка..
.
Не пил ли он запретного.
И кто его науськивал,.
Кащея бить бессмертного.
Правдивой сказкой русскою?.
.
Уж ночь грохочет ступою,.
Пугает злыми харями.
И стонет сердце глупое,.
И плачут очи карие..
.
Но есть на небе солнышко,.
Оно со сказкой рядышком..
Не плачь, не плачь Аленушка,.
Вернется твой Иванушка.
Москва, 1966
Вдоль дороги, шел прохожий, по обочине,
Мимо шумных и умолкших деревень,
Низко кланялся он людям озабоченным,
Улыбаясь говорил им: "Добрый день!"
Что-то в нем сердца людские, сразу трогало
Будто был давно он каждому знаком.
И запомнилась рубаха его строгая,
И что шел он вдоль дороги босиком.
Борода его густая, как черемуха,
Завитками белоснежными цвела.
Опирался он на на стебель от подсолнуха,
А веревка подпояскою была.
И глаза блестели ласково, как вишеньки
Из-под мягкой бахромы его ресниц.
Шел прохожий, вознося хвалу Всевышнему,
За чудесный летний день и пенье птиц.
И когда он поравнялся с забегаловкой,
Где дрались с остервененьем мужики
И насмешничали, сидя на завалинке
Ребятишки и седые старики.
Он сказал им: "Добрый день!" и все услышали,
Хоть был голосом он громким не богат.
И тотчас же разошлись бойцы притихшие,
Да и деды увели домой внучат.
Выйдя в поле, где цветы и злаки мирные,
Он сказал, в лучах закатного огня:
-"Лет семьсот, всего семьсот, хожу по миру я...
Боже мой! Я нужен здесь, не кличь меня!"
Тут качнулись подорожники и денники,
И взмолились медуницы и полынь:
-"О, Господь, не забирай от нас Угодника!"
А крапива тихо молвила "Аминь!"
Москва, октябрь, 1969
Среди созвездий разных,
ни разу не задев их,
Мигая красным глазом
летает самолет.
Его ориентиры
прекрасные напевы,
Незримые пунктиры
и солнечный восход.
Где будет приземленье,
в Гонконге или Дели,
То помнит стюардесса
и сонный пассажир.
А в Риме гнут колени,
в Баку лежат в постели,
Пьют чачу для прогресса
и лопают инжир.
И видит бортмеханик
кружение планеты,
И плещут океаны
жестокою волной,
И сердце наше ранят
гремучие ракеты,
И в душу барабанит
транзистор покупной.
Я знаю, знаю, знаю,
что я еще на взводе,
Что я, как умывальник
с горячею водой.
Но ах, я не борзая,
но ах, я не в походе,
А мне велит начальник
итти в последний бой.
Ну, что ж, давайте прыгну
на землю без промашки.
Пускай увидит летчик,
что значит "на таран", -
Я тело свое выгну,
я вырвусь из рубашки,
И как первопроходчик
влечу я в океан.
И там, как все поэты,
погибну без оваций,
А рыбам, как известно,
плевать на ордена.
И будет улыбаться
в Париже стюардесса,
И выпьет на банкете
румынского вина.
Таруса-Москва, 1976-1978
Ветер гонит, гонит, гонит
Подгоняет.
То несет над преисподней,
То роняет.
Ноги что-то, что-то, что-то,
Еле тянут.
Ну, а вдруг они работать
Перестанут?
Ветер душит, душит, душит,
Рвет ушанку,
Выворачивает душу
Наизнанку.
Лупит снегом, снегом, снегом,
Тянет жилы,
И тебе уж не до бега, -
Быть бы живу.
Станешь тенью, тенью, тенью
И - ни с места.
А кругом хохочут ведьмы,
Вьются бесы.
И ты тоже, тоже, тоже,
Пляшешь с ними...
Неужели, Боже, Боже,
Я погибну
Что за чудо, чудо, чудо,
Наважденье -
Бесы ринулись по тундре,
Как олени.
Ветер тихо, тихо, тихо,
Влез в берлогу...
На снегу сидит зайчиха...
Слава Богу!
Истра-Нил, октябрь, 1972
Хрустнул песок под ногами.
Тупо ушел шагать.
А я, я уже другая, а я уже другая
Опять хорошая я.
Даже не хлопнул дверью, -
Как будто нагайкой, в кровь...
Так и ушел не поверив, так и ушел не поверив.
И это - зовут любовь!
Глаза принимать за небо...
Разве можно простить?
Мне кажется этого не было, мне кажется этого не было,
Иначе как же жить
Камень взять придорожный
И в сердце - как на ладонь...
Господи, для чего же, Господи, для чего же
Бросилась я в огонь.
Москва, 1925-1961
Тат. Влад. Мухановой
Когда-то пела ты романс один печальный:
-"C'est mon chagrin, c'est ma douleur..."
И как у Тютчева весь день стоял хрустальный...
О, сколько лет прошло с тех пор.
Была я, как щенок, слепая и глухая,
А ты всегда на высоте.
Кто б думать мог, что ты очутишься в Шанхае,
А я в снегах на Воркуте.
Жива ли ты еще? Кто скажет мне "оттуда"?
Попали все в один костер...
Но часто голос твой я слышу из-под спуда:
-"C'est mon chagrin, c'est ma douleur..."
Москва, март, 1970
Приди ко мне, приди, вернись моя печаль,
Мне легче быть с тобой, единственной подругой.
Другие все ушли, в неведомую даль,
Куда уйду и я из жизненного круга.
Я чувствую тебя и вечером, и днем.
А ночью ты всегда в душе моей озябшей,
Согрей ее своим негаснущим огнем,
Приблизь меня к себе зарею приходящей.
Я слышу за стеной неясный ветра свист,
Он отзвук в темноте струны многострадальной.
На землю падает осенний тощий лист,
Как слезы у любви, последней и печальной.
Москва, ноябрь, 1980
И.А. Богоразу
В пустой квартире ни одной живой души,
Тихо, как в осеннем заповеднике.
Даже мыши суетливые и те ушли,
А стены - плохие собеседники.
Только ты один бормочешь пустоте,
Об уюте, любви и красоте.
Эмалированный романтик, старый чайник на плите,
старый чайник на плите.
Дружище бедный мой, с изъяном на боку,
Грустно наблюдать мне как ты старишься,
Много лет с тобою мы и радость и тоску
Делили, как равные товарищи.
Ты учил меня возвышенной мечте, -
Постоянству, любви и красоте,
Эмалированный романтик, старый чайник на плите,
старый чайник на плите.
Ты шепчешь мне, качая крышкой голубой:
"Верю я, изменятся события,
И настанет день, когда забудем мы с тобой
Одинокие наши чаепития.
И тогда споет, вскипая в темноте,
Вам о счастьи, любви и красоте,
Эмалированный романтик, старый чайник на плите,
старый чайник на плите.
Москва, 1959
Поворачивая время вспять
По лесной тропе бегу опять,
По траве бегу я босиком,
За мелькнувшим зайцем русаком.
Убегаю я за синь морей,
Отрекаюсь от судьбы своей,
Отрываюсь от родной семьи
И от нянюшек моих семи.
А за мною следом - никого,
Только леший машет рукавом,
Да швыряет белка на тропу,
Золотых орехов скорлупу.
И за платье зацепляет куст
И от этого такая грусть,
Что не нужен больше мне русак,
Что хочу я повернуть назад.
Но не знаю я теперь, где дом,
Потому что был он виден днем,
А сейчас настала темнота
И тропа моя, совсем не та.
И погас во мне былой задор,
Не могу я гнать во весь опор,
И не тот уже я конь-рысак,
А декабрьский седой русак.
Москва, 1966
В нашем доме, много лет,
Кот известный, Рыжик.
Несмотря на сотни бед,
Всем на зло он выжил.
У него хозяйка Рут,
И хозяин Мося,
А детишек их зовут
Ривочка и Ося.
Кто выходит из дверей,
Двор обозревая,
А ему кричат: "Еврей,
Ехал бы в Израиль.
Он у них за своего,
Он их главный родич,
И фамилия его
Тоже Рабинович."
Грозно смотрит на кота
Дворник наш Василий:
-"Раньше продали Христа,
А теперь Россию."
Продолжая взмах руки,
С рожею святою,
Поливает из кишки
Рыжика водою.
И наш кот бежит в тоске
К Осику и Риве,
Потому что он в Москве,
А не в Тель-Авиве.
Эта песенка проста,
Проще нету в мире,
Только видели кота
Мы вчера в ОВИРе.
Москва, январь, 1972
Не читав евангелий,
В детстве я поверила,
Что живут ангелы,
С голубыми перьями.
Что увижу ангела
В нежном оперении,
Но должна заранее
Запастись терпением.
И его видала я
В церкви, у заутрени,
С крыльями хрустальными,
Со льняными кудрями.
Только в ту минуту я,
Отчего-то плакала
И пришельца спутала
С нашим новым дьяконом.
Был он тоже в локонах,
С красотой иконною,
С баритонным рокотом,
С низкими поклонами.
Непохож на дьякона,
А скорей на отрока,
И свечу, как факел он
Поднимал высокую.
И когда он двинулся,
Грустный и задумчивый,
И дьячок на клиросе
Замолчал замученный, -
Вдруг в глаза мне брызнули
Крылья бирюзовые,
Солнечными призмами,
Гранями узорными.
Было это видено
Мною в воскресение,
В летний день, обыденный,
В маленьком селении.
И остались в памяти -
Локоны и факелы...
Все же я, когда-нибудь
Снова встречу ангела.
Москва, 1963
Железная печурка,
Веселый огонек!
Не ты-ль мой сивка-бурка,
Конек мой, горбунок?
Тебя узнала в детстве
На первых же порах,
И после были вместе
С тобой мы в лагерях.
Моею доброй нянькой
Ты стал по мере сил.
Шипя, сушил портянки
И чайник кипятил.
Мечтал перед отбоем
О рощах и лугах
И ел свой ужин стоя
На четырех ногах.
Гудел за черной дверцей
Мне огненный живот,
Что раненное сердце
До свадьбы заживет.
И в сумраке барака,
Сквозь щель в твоей спине,
Как звезды зодиака
Мигали искры мне.
В саду воспоминаний,
Где я ращу цветы,
Где розы и тюльпаны
Живешь, мой друг и ты.
С коленчатой трубою
Помятой и кривой...
И я, перед тобою,
Как лист перед травой.
Москва, декабрь, 1968
Был долог этот день
И ночь была долга
Для множества людей
И старенький слуга,
Что двери отворял
Впуская важных лиц,
Слезы не утирал
С редеющих ресниц.
Но знали, что он жив,
И, дай Бог, не умрет,
Хотя глаза смежив
С постели не встает.
Пока огонь свечи
Мерцает за окном,
Вокруг него врачи
И сердце бьется в нем.
Когда ж огонь померк
И занавес упал,
Еще глядели вверх
И каждый чуда ждал.
Но свечка не зажглась,
А ночь была темна,
И плакали крестясь
У мертвого окна.
И зубы крепче сжав,
Ушли в конце концов.
И Лермонтов бежал
С пылающим лицом.
И снег валясь на них
Всю ночь шел напролет...
А трое часовых
Стояли у ворот.
Москва, декабрь, 1971
Если в доме ни копейки
Не ропщи, не ропщи.
Счастлив будь, как канарейка
И свищи, и свищи.
Дружбу тесную со всеми
Заведи
И в обеденное время
К ним ходи.
Если вдруг тебя скотиной
Назовут, назовут,
Помни друг, что ты в пустыне,
Как верблюд, как верблюд.
Возвышайся над толпою
Точно слон
И облей врага водою,
Как и он.
Если злобные соседи
Завелись, завелись,
Ты в берлоге, как медведи,
Затаись, затаись.
Будь как филин неволнуем,
Как тюлень,
Но... подкладывай свинью им
Каждый день.
Москва, 1960
"Чому я не сокiл, Чому не лiтаю." Укр. песня.
Кружили в небе соколы,
Присматривались к местности,
С болотами, с осокою,
С мерцающей поверхностью.
К земле, железом вздыбленной,
Поднявшей комья влажные,
Где гордые, как римляне
Грачи ходили важные.
А лес казался соколам
Прозрачней синей заводи,
Но их души не трогали
Ни ландыши, ни ягоды.
Глаза глядели пристально,
С холодными расчетами,
На гнезда между листьями
С птенцами желторотыми.
А мне глаза подарены,
От первых дней творения,
Смотреть на мироздание
Не с хищной точки зрения.
И все, что вижу около,
Меня хватает за душу -
Я быть хочу не соколом,
Я лучше буду ландышем.
Москва, 1963
Ехали по небу облака,
С эмблемами гвардейского полка,
Со знаменами
позолоченными,
При вечерних потухающих огнях,
На оранжевых конях.
И смотрело солнце на парад,
В котором вовсе не было солдат,
С офицерами
и с их курьерами,
С залихватскою посадкой боевой,
С забубенной головой.
А под ними мать сыра-земля
Несла опустошенные поля.
Гор подобия,
морей безмолвия,
И руины, где на стенах, как мишень,
Человеческая тень.
И когда на мертвый лик земли
Знамена потемневшие легли,
Ночь вздохнула вслед
тому, чего уж нет,
И пошла, роняя в хаос по пути,
Звезды Млечного пути -
слезы Млечного пути.
Аа аа аа аа аа...
...................
Гор подобия, морей безмолвия...
Боже мой, молю Тебя я об одном,
Чтоб мой сон был только сном,
Несбывающимся сном.
Москва, 1965
Там где тайга непроходима,
Неподалеку от реки
Когда-то жили нелюдимо
В сырых землянках старики.
Бежав на север из России,
Как непокорные сыны,
Они пощады не просили
В краю суровой тишины.
Лишив себя семьи и хлеба,
Не зная суетных забот,
Они молились, глядя в небо
На звезд веселый хоровод.
Был мир безгрешный в этих далях,
Там жил Господь на облаках,
Там Богородица ждала их
С Христом младенцем на руках.
Босые, в рубищах убогих,
Радели старцы о былом,
И умирали славя Бога,
Не помышляя о земном.
Их путь был долог, жребий труден,
Их современник не поймет,
Но где-то есть такие люди
И Богородица их ждет.
Москва, 1967
Тебя две женщины любили
И много лет, и много лет,
Друзьями ласковыми были
Теперь их нет, теперь их нет.
Летела ль жизнь, плелась ли слабо,
Шла ль под откос, шла ль под откос,
Ты одиночества не знал бы
Горчайших слез, горчайших слез.
И никогда-б тоски потери
Не ощутил, не ощутил,
Когда б не сам им настежь двери
Ты растворил, ты растворил.
Они ушли, тебя оплакав
Твои друзья, твои друзья -
Одна из них была собака,
Другая я, другая я.
Воркута, 1956
Исполняет Алла Зимина
Не в блестящем ситроэне,
Не в скользящем шевроле,
А в тележной дребедени,
Как у ведьмы на метле,
Мимо рощи, мимо солнечной, с орехами,
По дороге, по проселочной мы ехали.
Ну, и что ж, что телега,
Нам с тобой не до бега,
Мы ползем наугад,
Шаг вперед, два назад,
Куда глаза глядят, трюх, тюх, трюх, тюх,
Куда у лошади глаза глядят.
А на нас глядят колхозы,
Птицефермы и сады,
Бессловесные березы,
Равнодушные пруды.
Бабы щурятся подсолнушками луская,
Смотрит улица, сегодняшняя, русская.
"Ну и что ж, что колеса,
Ходят криво и косо,
Ничего добегут,
Есть дуга и хомут,
А нет - и так дойдут, трюх, тюх, трюх, тюх,
А если нет, то и пешком дойдут."
Ветер сыпет дождь со снегом,
Впереди - леса стеной,
А мы едем на телеге,
Нам телега дом родной
На облезлой лошаденке непоседушке,
Тарахтим себе тихонько по Рассеюшке.
Ну и что ж, что ухабы,
И что воз наш расхлябан,
Громче птиц в небесах,
Подают голоса
Четыре колеса, трюх, тюх, трюх, тюх,
Четыре бойких наших колеса.
Москва, 1961
И. Богоразу
I
Лежали тени на песке
И день был светел.
Я шла к тебе с цветком в руке,
А сзади ветер.
Мы подошли к тебе вдвоем
И стали рядом,
Но ты не знал, что мы поем,
Чему мы рады.
II
Я поглядела на цветок -
Ты не заметил.
И он упал, почти у ног,
Но поднял ветер.
И опустил его туда,
Где билось море,
Но принесла его вода
Обратно вскоре.
III
И он возник среди камней
Блестя медузой,
Ты подбежал и кинул мне
И он вернулся.
И я легла с цветком в руке
На солнцепеке.
И наши тени на песке
Лежали сбоку.
IV
Шумели годы, как прибой,
Стучали ставни.
И стали оба мы с тобой
Старей, чем камни.
И где тот ветер, тот цветок
На побережьи...
Лишь наши тени на песок
Ложатся те же.
Малаховка, август, 1970
Н. Олсуфьеву
До старости мне помнится,
Как в праздники, зимой,
В санях с медвежьей полостью
Возили нас домой.
У станции, под елочкой,
Нас ждали рысаки:
Три звездочки, три челочки
И белые чулки.
Припев; Эх, ты тройка, чудо тройка, эх, вы кони вороные!
Гаврила кучер на облучке!
Диана и Дива - красавицы пристяжные
И знаменитый Атласный в кореннике!
2
Едва вожжею розовой
Гаврила шевельнет,
Сорвутся с места розвальни
И вдаль нас понесет.
Бежит по спинам шелковым
Морозный ветерок,
Мотают кони челками
И ахает седок.
Припев:
3
Мы тоже с братом гикаем
Привыкнув к волшебству -
Мы мчимся на каникулы,
Навстречу Рождеству.
Когда же месяц скошенный
Скользнет из облаков -
Летят все так же лошади
И снег из-под подков.
Припев:
4
Не знали и не ведали
Ни лошади, ни мы,
Какими злыми бедами
Грозит из полутьмы.
И что припомним с грустью мы
Ту тройку, как судьбу,
Летящую без устали
Со звездами на лбу.
Припев:
Москва, май, 1969
Мой ангел-хранитель, будь вечно со мной,
Иди со мной рядом дорогой земной,
Не дай на пути мне на камень упасть,
Не дай на земле под колеса попасть.
Я верю, что ты не оставишь меня,
Что ты извлечешь из воды и огня,
Не дашь меня в руки врагу палачу, -
Но чем же тебе я потом отплачу?
Я даже не помню каков ты на вид,
Твой образ церковной легендой увит.
Тебя я узнала родившись на свет,
Потом не видала за множество лет.
Но знала, что ты мой Хранитель и Друг,
Со мною обходишь завещанный круг,
И может быть, перед грядущим концом,
Увижу тебя я с открытым лицом.
Карабаново, август, 1980
Л. Богораз
Казалось, что буран,
казалось, что зима,
А это был туман
закутавший дома,
И улица плыла, как белая река,
И улица была, как зимняя тоска.
А в доме тишина,
а в доме полутьма,
А в доме два окна,
как два больших бельма,
И смотрят на диван, на ребра сундука,
На ветхий чемодан, на столик из пенька.
Но жизнь не умерла,
как в зоне задарма,
В безмолвии спала,
не чувствуя ярма,
И охраняла ложе бедняка
Невидимая Божия рука.
Чуна, май, 1970
И. Богоразу
Жили на севере, как друзья,
Куры, корова и свинья,
Собака, кошка белая
Да ты, да я, да ты, да я.
Ляля, ляля, ля, ляляля
Да ты да я, да ты да я.
Утром корова шла с пастухом,
За нею куры с петухом,
Собака, кошка и свинья,
Да ты, да я, да ты, да я.
Был у зверей не звериный нрав,
И часто собаку обняв,
Лежала кошка белая,
Да ты, да я, да ты, да я.
Куры с цыплятами и петух,
Имели музыкальный слух,
Им подпевала все семья,
Да ты, да я, да ты, да я.
С тех пор промчалось не мало лет,
И той семьи и в помине нет,
Осталась - песенка моя,
Да ты, да я, да ты, да я.
Ляля, ляля, ля, ляляля,
Да ты да я, да ты да я.
Коряжма, 1957
На карнизе сидели два голубя,
Ворковали и он и она,
А в трубе водосточной, на жолобе,
Увертюру играла весна.
И искрилась малейшая лужица,
Как большой драгоценный алмаз,
Но ни утро, ни майская улица
Совершенно не трогали вас.
Мы сидели на низком диванчике
Говорили и против, и за.
А в зеленом хрустальном стаканчике
Отражались большие глаза.
Вы кивнули головкою стриженной,
И ушли, не дослушав конца,
Только ботики ваши, обиженно,
Не хотели застегиваться.
Дождик хлынул со злостью упрямою,
По карнизам и с крыш потекло,
И по рыцарски голубь, над дамою
Вместо зонтика поднял крыло.
Почему, почему мы не голуби,
Почему мы не он и она?
Даже в дождик влюбленным на жолобе
Увертюру играет весна.
Москва, весна, 1941
Мы север учили не сидя на парте,
Не пальцем водя по истрепанной карте,
Его мы узнали во мраке и в буре
Своими боками, на собственной шкуре.
Припев: Уральские горы, снежные хребты
Белые просторы вечной мерзлоты,
Мы на вас глядели из шахт Воркуты,
Из угольных, черных шахт Воркуты. 2 р.
В тяжелых этапах, в труде непосильном,
Познали впервые мы ярость бессилья,
И хлеб наш насущный в холодные ночи,
Был горькой слезою обиды омочен.
Припев:
Закрытый для мира нахмуренный Рудник,
Не ты ли учил нас романтике будней,
Чтоб сердце отдали не злобе и мести,
А дружбе высокой и рыцарской чести.
Припев:
Ушла наша юность и лучшее в жизни,
Седыми вернулись мы к нашей отчизне.
Но прошлое помним политое кровью
И любим его мы печальной любовью.
Припев:
Коряжма, 1957
Он и некто и никто,
В серой шляпе и в пальто.
Он выходит на прогулку,
Длинный, сгорбленный старик.
Он идет по переулку
К Третьяковке напрямик,
С черной сумкой и зонтом,
Но не знаем мы кто он,
Но не знаем мы кто он,
Человек или фантом.
Ночью милиционер,
Там стоит, как Люцифер.
Это значит: в галлерею
Не пройти вам, ни за что, -
Между тем, у самой двери
Та же шляпа и пальто.
Не спеша он входит в дом,
Тихо дверь толкнув зонтом,
Тихо дверь толкнув зонтом,
В вестибюль идет фантом.
Там всегда одно окно,
По ночам освещено.
Мы стоим и видим снова,
Как теперь, среди икон,
Среди юношей Рублева
Появляется вдруг он:
С черной сумкой и зонтом,
В серой шляпе и в пальто,
В серой шляпе и в пальто,
Но лицо уже не то.
Как на старых образах,
Синева в его глазах.
Из под шляпы льется пена
Золотистого руна.
Но пройдет одно мгновенье,
Нет фантома. Тишина.
Пустота на мостовой,
Дремлет стоя постовой.
Дремлет стоя постовой.
Тени бродят над Москвой...
Москва, 1964
Где твоя сказка пустыни,
Грустная сказка твоя?
В мире, в котором живешь ты,
Нету такой в помине.
Сказку о маленьком принце
Разве ты сочинила?
Разве с тобой на дорожке
Разговаривала змея?
Если дыханье пожара
Ты приняла за мистраль,
Если зеленый оазис
Не погребли барханы -
Значит, озеро Рица
Может быть и в Сахаре,
Значит премудрости кладезь,
Там где радость и где печаль.
Время течет неустанно,
Как из ключа струя,
А вдалеке, паутиной
Машет фатаморгана.
Или мне только снится,
Что стою я у грани,
Что эта сказка пустыни
Лебединая песнь моя.
1964
Аничке Жданко
Есть где-то на свете таинственный сад.
Туда не проник человеческий взгляд.
Дорожки травою давно заросли,
А липы склонились до самой земли.
Там ночью, когда выплывает луна
Из гроба выходит принцесса одна,
Чуть выше Дюймовочки ростом она,
И также изящна и также стройна.
А с нею два карлика рядом идут,
Ей песню волшебную тихо поют
И вместе подходят они к ручейку,
И к иве, где филин сидит на суку.
И филин глядит из-за темных ветвей,
Как лодочку карлики тащат в ручей,
Садятся с принцессой и весла берут,
И в лунном сияньи куда-то плывут.
А в небе, над ними, мерцание звезд
И ярок медведицы выгнутый хвост.
И филин следит, укрываясь в тени
Пока не вернутся обратно они.
Не знает никто из созданий живых,
Что филин, с тоскою смотрящий на них,
Не просто одна из летающих птиц,
А злым колдуном заколдованный принц.
Лишь карликам крошкам известен секрет,
Что принц будет филином тысячу лет.
Но если принцесса полюбит его,
То вмиг пропадет навсегда волшебство.
А сердце принцессы загадка для всех,
Но скоро услышим мы радостный смех,
Любовь ее всех, как лучом озарит
И филина в принца опять обратит.
Москва, 1968
Ходики тикали, тикали,
Кричали перепела,
А ночь свои звезды растыкала
И на цыпочках в дом вошла.
А ходики тикали, ходики тикали
И было темно, хоть глаза выколи.
Хоть глаза выколи, хоть глаза выколи.
Прятались в сумрачных комнатах
Фантомы ушедшего дня,
Вздыхали у окон захлопнутых,
Прижимали глаза к простыням.
А ходики тикали, ходики тикали,
Ничего не слышали, ничего не видели,
Ничего не слышали, ничего не видели, не видели.
Ночь распахнула все форточки,
И замерли перепела,
Венера в серебряной кофточке
Заглянула в озер зеркала.
А ходики тикали, ходики тикали,
Большою и малою стрелкою двигали,
Чтоб люди уснули, чтоб люди утихли,
Чтоб горя не мыкали.
Решуцк-Ялта, 1962
И.А. Богоразу
Чтоб ни случилось
В дальнейшем с нами,
Прими, как милость,
Как воздаянье -
Наш мирный быт,
Наш тихий дом,
Который сбит
С таким трудом.
Но скачет время
Впопыхах
И все мы, все мы
Тлен и прах.
И нас погонят,
Как зека,
На суд Господень,
Под облака
Поплакать впору,
Что плоть стара,
Что, видно, скоро
И нам пора.
А мир небесный
Страшней тюрьмы -
Ведь неизвестно
Чем станем мы.
Дадут ли вместе
Кружиться там,
И что за место
Готовят нам.
Быть может дебри
И скрыты тьмой...
Просись на землю,
К себе домой.
Просись на землю -
Хочу домой!
Москва, 1967
На базаре, в воскресенье,
Две девчонки торговали,
У одной цветы веселья,
У другой цветы печали.
Покупателей базарных
Привлекли к себе торговки,
И раскуплен был товар их
По дешевке, по дешевке.
И пошли домой мужчины,
Понесли в своих портфелях,
Кто веселье без причины,
Кто тяжелое похмелье.
И попали в сумки женщин,
Вместе с луком и морковью,
Расставания и встречи
Со слезами и любовью.
Я хожу, куда попало,
На земном огромном шаре,
Я со всеми покупаю
Свое счастье на базаре.
Покупаю я и в мае,
И в июне, и в апреле...
Хорошо, что я не знаю,
Где печаль, а где веселье.
Что заранее не знаю,
Где печаль, а где веселье.
Москва, 1961
Столбы гудели, как моторы,
Вздыхая ежились дома,
И сквозь опущенные шторы
Вползала в комнату зима.
Татуированною грудью
Мороз приник тесней к окну.
А ночь несла на синем блюде
Оцепеневшую луну.
У облаков отпали крылья.
Глаза зажмурила земля,
И даже звезды говорили
Едва губами шевеля.
А из трубы в январский иней
Волна горячая текла
И с благодарностью он принял
Кусочек нашего тепла.
И вдруг увидели деревья,
Как пробираясь возле стен,
Навстречу Снежной Королеве
Идет с улыбкой Андерсен.
Коряжма, 1958
Всегда на той же скорости
Вперед бегут часы,
Они не знают горести,
Не вешают носы.
Минута за минутою
Обходят циферблат
И не такие глупые,
Чтоб повернуть назад.
Но если не заботишься,
Не чистить, а трясти,
Тогда они, как водится
Способны подвести.
То спазмами, то шумами,
То стрелками грозя,
Начнут тебя обжуливать,
Как бывшие друзья.
Когда же ты состаришься
И станешь "рамоли",
То с этаким товарищем
Посядешь на мели.
Гони тогда, с квартиры их,
Топи кота в мешке,
Не то, однажды, гирею
Запустят по башке.
Таруса, Карабаново, 1973-1979
Шел человек с корзиной
По осеннему тихому лесу,
Неизвестно чему улыбался.
Разговаривал сам с собой.
Иногда стоял под осиной,
Прислонялся к коре древесной,
Но чаще всего нагибался,
Листопад шевелил ногой.
А подойдя к поляне,
На которой дубы одиночки,
Обошел их и сел на жесткий
Покареженный бурей ствол.
И смотрел, как отсвет багряный,
Разукрасил траву и кочки,
Как папоротник в ярких блестках
У него на глазах зацвел.
И человек с корзиной,
Где лежали опята-малютки,
Не успев докурить папироску,
Поднял голову к небу вдруг
И глаза его стали сини,
И как в юности уши чутки,
И знакомый гусиный посвист
Звал, как прежде его на юг.
И человек подумал:
-"А меня увезет электричка,
Оттого, что летать я не властен,
Хоть мечтал улететь всегда,
Но я прожил в труде и в шуме,
И завидовал доле птичьей,
И глядел на чужое счастье,
И не свил своего гнезда."
Москва, октябрь, 1969
О чем он думает? Кого он ждет
Сверкая изумрудными глазами
Под рыжим абажуром черный кот,
Таинственный, как Будды изваянье.
Воспетый мной в торжественной строфе,
Не он ли был священным, как папирус?
Потом сгорел в огне аутодафе
И на плече у русской ведьмы вырос.
Лукавый кот, прообраз волшебства,
Упрямо сохраняющийся в цвете,
Ты прожил жизни, не меняя естества,
Хвостом махая по тысячелетьям.
И для тебя, решительно не в счет,
Ни тайны, ни разгадки мирозданья.
Ты просто кот, обычный черный кот,
С кошачьими зелеными глазами.
С монгольскими глазами.
Москва, 1958
Девушка молилась, кому сама не знала,
Но слова молитвы звучали, как стихи.
Слушали их лютики с желтыми глазами
И уши навострили слепые лопухи.
Девушка грустила, а звезды колдовали:
Малая Медведица с Медведицей большой,
Как голуби на площади мирно ворковали
И было им наверное очень хорошо.
И сказала лютикам девушка сердито:
"В чудо я поверила, а в жизни нет чудес!.."
И тут возник из сумрака некто в белом свитре,
Словно был он ангелом и сошел с небес.
И когда влюбленные поняли друг друга,
В мире продолжали твориться чудеса -
Медведица большая, пройдясь по полукругу,
Лапою погладила спящие леса.
Москва, январь, 1972
Суета тревожная,
На сердце туман.
Снова вещи сложены
В старый чемодан.
Снова пригорюнится
Добрый рыжий пес,
Побежит на улицу
Нюхать след колес.
Слезы расставания
Высушит платок.
Скажет: "до свидания"
Вслед мне городок.
Но пути дорожные
Отданы судьбе,
Никогда, возможно я
Не вернусь к тебе.
Что ж лежишь ты в комнате
Мой лохматый друг,
Обо мне и вспомнить-то
Будет недосуг.
С прежним ты хозяином
Будешь долго жить.
О друзьях нечаянных
Стоит ли тужить.
Позабудь хороший мой
Жалкие слова,
Выгорает прошлое,
Словно трын-трава.
Только ты останешься
До последних дней
Дорогой товарищ мой
В памяти моей.
Коряжма, 1958
По тротуару шла
прекраснейшая дама
А это шла домой
моя родная мама
Ни на кого из посторонних не похожая
Такая женщина, такая женщина,
что обмерли прохожие.
И останавливались, как пригвожденные,
В одно мгновенье в статуэтки превращенные,
И оставалось в их душе,
на самом донышке,
Виденье в шляпке, виденье в шляпке
горностаевой с перышком.
Прошла большая жизнь.
И я в метро, с вещами,
И на меня рычит мильтон,
стоять тут запрещая.
А я - я маму жду.
Она мое спасение.
Увы, бежать мне некуда... Увы, бежать мне некуда...
И я стою в смятении.
Спеша снуют прохожие,
и все - с чужими лицами,
А мне грозит мильтон
допросами в милиции.
Кляну свою судьбу,
свою лихую долюшку...
И вдруг, о, жизнь моя! И вдруг, о, жизнь моя!
Я вижу шляпку с перышком.
Москва, апрель, 1982
Когда в машине спит шофер такси, шофер такси,
Его за руль садиться не проси.
Хоть нас с тобой зовет стеклянный глаз, стеклянный глаз,
Бормочут глухо провода, что поздний час.
Весь вечер рядом с ним бегут дома, бегут дома,
Навстречу мчится улиц кутерьма,
И если прикурнул он кое-как, он кое-как,
То значит, только что привез ночных гуляк.
Но и во сне смотреть привык шофер, привык шофер,
На красный и зеленый светофор,
Готов включится он как автомат, как автомат,
Когда внезапно по стеклу ему стучат.
Тебя без всяких слов он понимал, он понимал,
Едва к нему ты руку поднимал.
И ты б ему помог, хоть чем нибудь, хоть чем нибудь...
Давай же постоим, пускай поспит чуть-чуть.
Москва, 1961
Надоело возиться
с гитарою,
Лучше к лесу и птицам
пристану я,
Пусть мне арфу подарят
эолову,
Чтоб себе не ломала я
голову.
Будет арфа висеть
под картинами,
С переливами петь
по старинному,
Про ручей,
с ключевою водицею,
И про фей,
увлеккающих рыцарей.
И вольет
в свою песню волшебную
Словно лед,
теплоту задушевную,
Соловьев
я услышу звучание,
И любовь, и любовь,
и отчаянье.
Все о том,
что прожито и отжито,
Что потом,
в скорбном сердце уложится,
Что мы помним давно
по хорошему,
Потому что оно -
наше прошлое.
Ля-ля-ля, ля-ля-ля.................
Потому что оно -
наше прошлое,
Мы и помним его
по хорошему.
42 километр, 1966
Идет этап, ползет этап
На снегу следы собачьих лап,
А людских следов
На дороге нет -
Сорок штук голов,
Сорок человек -
Разминая снег,
Как речной песок
Они топчут след
Безымянных ног.
Припев: Идут зека,
В глазах тоска.
По бокам конвой,
Да поземки вой.
Позади тюрьма,
Впереди зима,
От станка до станка,
От звонка до звонка.
Не хнычь, не плачь,
Конвоир не врач,
Конвоир - это твой палач.
Скажет, что побег,
И под лай собак
Упадешь на снег
И умрешь "за так".
А этапу стыть
Мерзлоту долбя
И могилу рыть
Хоронить тебя.
Припев: Идут зека...
Пурга ревет
Полотенце рвет.
Веревкой подтяни живот.
А бушлат любой
Для зека хорош -
Не один ты такой
По стране идешь.
Месишь ночь и день
Грязь пустых дорог
И не знаешь где
Свой окончишь срок.
Припев: Идут зека...
Москва, 1963
Целый день перед нами машины,
Мотоциклы, автомобили.
Хорошо, что хоть как не спешили,
До сих пор никого не убили.
Это знают соседские куры,
И когда переходят дорогу,
То петух раздувает фигуру
И несет оперенье, как тогу.
А наш садик, где стол мы воздвигли,
Для чего? Может быть понарошку,
Может быть, потому что обрыдло
Вместо лилий взирать на картошку.
Но дано нам с рожденья сознанье,
Что природа одна неподкупна,
И мы смотрим на небо над нами,
Так, как в городе нам недоступно.
И в такое впадаем веселье,
Приходя в наш заветный лесочек,
Где деревья, как будто, присели,
А потом потанцуют часочек.
Ишь березка, расправила крылья,
Подготовила шейку и плечи...
Эх, и нам бы, с тобою, кадрилью
С лесом праздновать каждую встречу.
Карабаново, 5 сентября, 1979
Сане Даниэлю
Антилопа, антилопа гну.
Ты живешь в зоопарке, в плену.
Ты весною линяешь и на землю роняешь
Шерсть и слюну.
Антилопа, антилопа гну.
Много лет уже тому назад
Превратилась ты в экспонат,
Но таким экземпляром, облысевшим и старым
Не дорожат.
Много лет уже тому назад.
Ты забыла африканский лес,
Его цвет, его запах, и блеск.
Ты привыкла к загону и соседу бизону
И к сену в обрез.
Ты забыла африканский лес.
Антилопа, антилопа гну,
Я свободы тебе не верну
И поймав у решетки взор потухший и кроткий
Голову гну.
Антилопа, антилопа гну.
Москва, 1962
Юл. Яковл. Яхниной
Я узнала этот профиль много лет тому назад,
Женщина изнеженная в образе пастушки,
На щеках румянец и веселый взгляд,
Возле рта наклеенная мушка,
У корсажа маленький букет
И парик, а ля Мари Антуанетт.
Припев: Юлиана, Вы отступница,
Юлиана, Вы преступница
Удалось каким макаром перебраться-то Вам
Без рыдвана к нам из века восемнадцатого?
Кринолины, фижмы и роброн,
Променять на цыгейку и капрон,
И забыть про Monplaisir и Sаns Sousie
К шоферу резво прыгая в такси.
Это было в Эрмитаже, Вы лежали под стеклом,
Кем-то нарисованный портрет-миниатюра,
Для того, кто с детства Вами ослеплен,
С кем Вы в танцах путали фигуры,
Кто, возможно, вел Вас под венец
И надел на Ваши локоны чепец.
Припев:
Юлиана, еслиб видел Вас поклонник давних лет,
В бдении ночном, над переводом многотомным,
Он, сломав с досады шпагу и лорнет
Вас бы вместе с Вашим "Ремингтоном",
Не считаясь с тяжестью ботфорт,
На себе бы уволок, презрев комфорт.
Припев:
Москва, 1965
Была жемчужиной закрытой,
Познала мрак. Искала свет.
И сотни раз была убитой
За миллионы прошлых лет.
Ах, помню, как вкусила
Земную прелесть бытия,
Когда среди камней скользила
Веселой ящерицей я.
Как было сладко и приятно
Лежать на теплых плоскостях
И видеть солнечные пятна
На белых мамонта костях.
О, пламя дня и мрака тени
На побережьи возле скал!
Кто из грядущих поколений
Вас обретя, не узнавал!
И блеск, немыслимо прозрачной
Воды, сбегающей звеня,
Для всех зверей был однозначным
И для меня, и для меня.
И я божественную влагу
Любила слизывать тайком
С ладони доброй Карадага
Дрожащим тонким языком.
Миров движенье безгранично,
Оно, как мудрый чародей -
И я живу, в ином обличьи,
Среди людей, среди людей.
И уж не чую запах вражий
Из многочисленных засад.
А я - все та же, я - все та же,
Как миллионы лет назад.
Москва, ноябрь, 1971
Хочу мучительно припомнить, как пробрались
К Аримафейскому Иосифу, в тот сад,
Где он лежал. И как всего боялись,
Как тени принимали за солдат.
Как шли к пещере, где огромным камнем,
Закрыли вход, Чтоб уберечь Его, -
И обомлели - камень был отвален,
И не было во гробе нокого.
Но был там юноша. Его не знали прежде,
С глазами синими, синей самих небес,
С высоким лбом, в сверкающей одежде.
И он сказал: "Не бойтесь, Он воскрес!"
А мы бежали в ужасе великом,
И вдруг увидели Его в своем кругу,
Опять живого... С просветленным ликом...
О, как хочу припомнить все... О, как хочу припомнить все...
И... не могу.
Москва, 1965
Прочтен акафист повседневный.
В безмолвье погружен дворец,
И вышел из палат царевны
Последний молодой стрелец.
Она одна в опочивальне,
Ей не до мамкиных услуг,
А братья спят в хоромах дальних
И под охраной верных слуг (2 р.)
О, эти братья! Мягче воска,
Была бы с ними их сестра,
Когда б взошла на трон отцовский
Смирив разбойного петра.
Тот брат - тюфяк, пойдет в монахи,
А этот с норовом крутым,
И тянет к шапке Мономаха
Свои огромные персты. (2 р.)
Но я сломлю обычай древний,
Тогда пощады не проси,
И баба, Софья Алексевна,
Царицей станет всей Руси.
Народ простит мне грех невольный,
Когда я завтра, наконец,
Под звон веселый колокольный,
Надену бармы и венец. (2 р.)
Но ах, ломаются колеса,
На шатких дрогах бытия,
И завтра ты простоволоса,
Царевна смелая моя.
А завтра - Господи Исусе!
В монашьей келье голоси...
Вся жизнь - колеса и турусы,
И нет покоя на Руси. (2 р.)
Москва, март, 1976
Когда-то был я Аписом -
Бессмертный гордый бык.
Но враг прижег, как ляписом
Божественный язык.
Когда ж, на лоб, из подлости,
Поставили печать,
То я, не знавший горести
От гнева стал мычать.
Враги меня засунули
В жестокое ярмо,
И, как бы в душу вдунули
Позорное клеймо.
Вокруг меня мучители,
Железная броня...
За что, о, небожители
Вы кинули меня?
Я был, как бритвы лезвие,
Грозой для подлецов, -
Внушав им о возмездии
При помощи жрецов.
И добрым людям нравился
Мой взгляд, мои черты,
Они хвалили Аписа,
Несли ему цветы.
Теперь же, как на дыбе я
Запуган и ослаб,
И согнут в три погибели,
Как самый подлый раб.
А боги видят пакости(?),
И терпят произвол.
И стонет в шкуре Аписа
Смиренный черный вол.
Москва, 1976
I
Пляшут строчки,
точно бочки
пьяные в подвале,
Из-под плена
Брыжжет пена,
Тихая вначале.
И расходится кругами
Желтое болото,
Под веселыми ногами
Сбывшего заботы.
Потерявшего заветы
И лицо земное,
Неудачника-поэта,
Что зовется мною.
II
Не дразни меня ворона, не дразни!
От окна другую птицу отгони,
Чтобы в них теперь не вглядывалась я,
Чтоб забыла, что они моя семья.
Я уже вас не ласкаю, не кормлю,
И, как близких мне по нраву — не люблю.
Еслиб я могла, как дерево стоять,
Я бы встала, протянула пальцев пять.
И сидели б вы на них, как на сучках.
Лучше жить в деревьях нам, чем в старичках.
Лучше каждый год под солнцем зеленеть,
И корнями пошевеливая петь.
III
Еслиб я была сосной
И стояла б намертво.
Говорила бы с луной,
Дамочкой беспамятной.
Мы знакомы тыщу лет
С этой собеседницей,
Но она, хоть и поэт -
Не моя посредница.
Глядя прямо мне в глаза
Криво улыбается,
А как зашумит гроза
Нагло удаляется.
И когда листки дрожат
А земля завьюжится,
То стихи ее звучат
Задушевней музыки.
Мне поет проем [простор] окна
Что любовь не рушится.
Забывая, что она
Как и я — старушечка.
13 января
Москва, 1983
I
Москва запомнилась в снегах,
В скрипящих санках на разъездах.
И над гостиницею Дрезден
С огромным небом в облаках.
Там влезла я на подоконник
И возмущалась, как скакал
Из бронзы «белый генерал»{1}
Или какой-то там полковник.
Он закрывал мне магазин,
Где пили кофе и какао,
Где улыбалась я лукаво,
И где хозяин был грузин.
Мы днем еще садились в санки
И отправлялись на вокзал,
Оттуда в многолюдный зал,
А позже в поезд, спозаранку.
Но это был не третий класс,
Где привыкали к жесткой ласке -
Здесь никогда не знали давки,
А был с подушками матрас.
И на матрасе поплясав,
Мы в коридоре прилипали
К окошку и глаза купали
В перроне, где к дверям припав,
Звонила в колокол ручища,
И тут же двигался состав,
Колесами заскрежетав
И переваривая пищу.
У всех, у всех еда была
И это нас не волновало -
Там на пути нас ожидала
Коломенская пастила.
И пряники — вкуснее нет,
Но главное, чтоб люди знали,
Что на голутвинском вокзале
Нас, пассажиров, ждет обед.
Какой обед? Представьте люди,
Накрытый стол на сто персон
И вам спешит подать гарсон
Жаркое вкусное на блюде,
А не котлету в сухарях.
И вместо третьего — компота,
Подаст вам сказочное что-то.
Но вы едите н? ????,
И быстро мчитесь по перрону.
Прощай Голутвино, пора,
Пора, до своего двора.
И вот, мы скачем из вагона
И через зал, во двор, скорей,
Где ждет нас, словно бог Ярило
С любимой тройкою Гаврила
Наш друг, любимец всех зверей.
Он весь пуржистый, весь ненастный...
Но мы уже сидим в санях,
И мы летим, мы на конях,
Туда, туда, где жизнь и счастье!
II
Был брат и я белоголовы,
Ходили летом босиком
И не боялись сквозняков,
Хоть часто были нездоровы.
Да, ежегодно мы болели:
Нас одевали в свитера
И мы, как золушка, с утра
Сквозь окна на зиму глядели.
Нам мерили температуру.
Но мы старались обмануть
И непонятливую ртуть
Для всех невидимо — стряхнуть
И показать свою натуру.
Как было летом идеально -
С утра бросала я постель,
Хотя хотелось на качель
И мчалась быстренько в купальню.
И мылась, и купалась вдоволь
Под птичий и собачий гам,
Под непрерывный тарарам
Скота бегущего по мосту...
Летом я шла спокойно в дом,
Где самовар стоял красиво
И нам доказывал спесиво,
Что вкуснота совсем не в нем,
А в молоке, что из подвала,
И в хлебе, с маслом на куске,
Который в тетиной руке
Всегда казался идеалом.
Нам тетя маму заменяла
Что далеко жила от нас,
С тех пор, как с папой разошлась
И мы к Богдановым попали.
Когда войну провозгласили
Был папа призван, но потом
По сердцу был освобожден,
Избавившись от всех насилий.
Вот тут-то папина сестра
Взяла от папы навсегда нас.
И к нам ужасно привязалась.
Она всегда была добра
А дядя, муж ее бесценный,
Был тоже бесконечно мил,
В халате, с бархатом [????] ходил,
И песнь мурлыкал неизменно.
Он пел нам про «Henri le quatre,
qui eut le triple et bon talant -
pour etre toujour un vert galant
Ce diable Henri, Henri le quatre.»
III
Еще была у дяди Саши
Чудная, дикая сестра.
Она была худа, остра
И белая, как простокваша.
Нас совершенно не касаясь,
Она жила не как семья.
Однажды увидала я,
Как та, раздевшись и босая,
В присутствии людей, домашних,
Ужасно громко хохоча,
Ключами яростно бренча,
В роскошной розовой рубашке,
Усевшись к Ваське на колени,
В беседке, около ворот,
Смотря в его открытый рот,
Звала к себе на день рожденья.
Вот эту сцену наблюдали:
Гаврила, повар Ермолай,
Конторщик старый Николай
И наша нянюшка Наталья.
Но тут возникла тетя Маня
И все вскочили и ушли,
А тетю Надю увели,
Оставив Ваську без вниманья.
А тот был вроде истукана:
Смешок в глазах, раскрытый рот...
И я шепнула: «Обормот,
Сейчас похож ты на барана».
Тут тетя Маня вышла снова,
И объяснила, что почем,
Что Вася вовсе не при чем,
А тетя Надя — нездорова...
Еще случился странный случай:
Сидела на крылечке я,
А рядом Наденька моя,
Вдруг потемневшая, как туча.
Обняв меня, как друг, за плечи
Мне пальцы сжав рукою клейкой,
Клялась, что Манька, та злодейка
Что мучит Надю и калечит.
- «Какая Манька? Наша тетя?...»,
А та всё тоже - «Интриганка!
При ней я словно самозванка,
Не знаю, как вы с ней живете!
Я здесь одна, лишь брата ради.
Потом всю правду вы поймете....»
Тут вновь явилась наша тетя,
И убежала тетя Надя.
IV
Бывало горничная наша,
Когда начнет рычать, как лев,
Напоминала королев.
Уж такова была Дуняша.
Но дядя Саша был упрям
И говорил: - «Такая рожа,
На всех зверей она похожа,
А главное — на обезьян.
Увы, такую королеву
Давно бы шельмовал народ,
У нас же все наоборот.
Спасибо, хоть она не дева».
А сын ее, великий Степа
За долгий школьный год ученья,
Решил, что кончено ученье,
Теперь он покорит Европу.
Его дражайшая мамаша
Жила под нами, в тихом месте,
Теперь же, с тетей Надей вместе,
Оно соседкой стала нашей.
Нас разделял лишь коридорчик,
Внизу был дядин кабинет,
И очень милый туалет,
Где возле зеркала узорчик.
И вот, в какое-то однажды,
Мы ночью услыхали крик.
Конечно, мы вскочили вмиг,
Влетели к Наденьке и каждый
Тут завопил, как пес побитый: -
Была пред нами тетя Надя,
В ночном торжественном наряде
Перед окошком в ночь открытым,
А там, Дуняшенька орала,
Как пума, изогнувшись вся,
На собственной косе вися,
Что тетя Наденька держала.
И вдруг на ум пришло ей пенье:
Мы обмерли, но кто-то там,
Внизу, вдруг лестницу достал
И вверх поднялся по ступеням.
И мы увидели, как Вася
С косы Дуняши руки снял,
Потом ее к груди прижал,
А Надя смехом залилася.
И все мы тут же разоглись,
И спать легли, и не слыхали,
Как тетю Надю одевали
И как с ней дальше обошлись.
Нам только утром объяснили
Что тетю Наденьку пришлось
Уговорить пожить нам врозь,
В коляску с Васей посадили,
Взмахнул Гаврила вожжи с болью
И наконец, ура, ура!
Помчалась тройка со двора
С Васяткой, Надей и любовью.
V
Но мы подробностей не знали,
Хотя слыхали про любовь,
Лишь я просила вновь и вновь
Сказать мне, нянюшку Наталью.
Она ж Богдановых любила,
У них служила с крепостных,
Господ не ведала иных,
Сама за Наденькой ходила,
И знала кучу пустяков,
Что берегла, как для царевны,
Что были Наденьке потребны,
От пуговиц до женихов.
«Ну что ж, к молчанью будь готова,
Я расскажу про жениха,
Но это, друг, не ха-ха-ха,
Смотри же, никому ни слова.
Тогда наш Саша был гусаром,
И пил немножко, и играл,
За дамами приударял
И был любимым не задаром.
А Наденька была малютка,
Я в Петербурге с ней жила,
Она, как козочка росла
И всех любила не на шутку.
Потом нас с барыней послали
В деревне новенькой пожить,
И там пришлось лет пять служить,
Пока в Москву мы не попали.
А бедной Наденьке достался
Все тот же серый Петербург,
Он неудобен был и хмур,
Его и Саша наш боялся.
А Надю отдали учиться,
Она попала в институт,
Где только девочки живут,
Но Наде удалось ужиться.
И вот она в семнадцать лет
В Москву приехала весною,
И там сдружилася со мною
И рассказала мне секрет.
О том, что в этом институте
Она на выпускном балу
Услышав о себе хвалу
От молодого шелапута,
Узнать хотела, кто же автор
Сей непонятной похвалы?
И тут же был представлен ей
Один москвич и навигатор.
Он мичман был, служил во флоте.
И так ей голову забил,
Как будто век ее любил
И знал про все, в чем ей заботы.
С тех пор она о нем гадала,
Писала письма каждый день,
И это было ей не лень,
И о свидании мечтала.»
VI
- «Так это он, ее жених?»
Спросила я тотчас же няню.
И услыхала: - «Знать бы ране,
Я б не пеклася так о них.
А тут, я стала почтальоном -
Сама ходила к жениху,
Что жил на Знаменке, вверху,
Носила письма неуклонно.»
- «А он красивый был мужчина?»
Опять спросила я ее.
- «И ты, как Надя, за свое...
Представь, похож на херувима.»
- «А звали как его?» - «Василий
Евграфович... Да что с тобой?»
- «Ну, значит Васька не [любой????]…»
- «Василь Евграфович был милый!»
«Но все же папенька, Богданов,
Нашел другого жениха,
Похожего на петуха
В армейском чине капитана.
Тут Надя подняла шумок,
Кричала! Нон! Не выйду замуж,
Кого люблю, решу сама уж...
И в этот миг — звонит звонок,
И входит он, красивый мичман,
И тут же — маменьке поклон,
И сразу всех пленяет он, -
Жених прекрасный и приличный.
А Наденька, та вдруг упала,
С улыбкой легкой на устах.
И всё решилось впопыхах,
Что свадьба будет, но вначале
Полгода подождать придется, -
Отслужит он на корабле
И очутившись на земле,
К любимой девушке вернется.
На завтра он уехал к морю,
А Наденька не подвела,
Писала письма и ждала,
Надеялась увидеть вскоре.
Но жизнь идет, не как в романе,
Он не писал. А мы узнали,
Что бури пароход сломали
И мичман умер в океане.
Что было дальше — Божья воля,
Жалело Надю пол Москвы,
А доктор говорил - «Увы,
Сошла с ума — такая доля!»
VII
Когда Василий возвратился
Была уж осень на ходу,
Мы не купалися в пруду
И весь пейзаж преобразился.
Роняли ветлы желтый лист,
А сад стоял почти раздетым
И цвел горошек грустным цветом,
И был печален птичий свист.
А мы посели за уроки
И приучали нас писать
Теперь в особую тетрадь
Каллиграфические строки.
Когда же выпал первый снег,
Пришла московская депеша,
И людям надо ехать спешно,
А я была не человек.
Я как всегда, жила с ангиной,
Считали все, что я больна,
И вот, оставлена одна
По этой пакостной причине.
Конечно, чудная Дуняша
Меня отправила в кровать
И запретив совсем читать,
С утра кормила манной кашей.
И я, при «докторе» таком,
Решила бросить вилки, ложки,
Есть как собаки или кошки
Одним ангинным языком.
И вот я суп с трудом хлебала,
Как пес из миски во дворе,
Потом биточки и пюре.
Поставив их на одеяло.
С битками проявила прыть,
Потом рукой пюре ловила.
Изящно жижу проглотила
И захотела страшно пить.
И взглядом поискав графин,
Глаза упали на икону,
Где нарисован в капюшоне
Святой премудрый Серафим.
И тут, о горе, о, тоска,
Я вдруг увидела, что старец
Смотря в глаза мне, поднял палец
И пригрозил издалека.
И я, когда вошла Дуняша,
Чуть не созналась ей во всем,
В грехе содеянном своем....
О, как жалка природа наша!
VIII
Но что же было там, в Москве?
Об этом долго толковали
И постоянно пребывали
В негодованьи и тоске.
В старинном флигеле квартиру
Снимали Наденьке давно,
Ей было это все равно -
Она полна презренья к миру.
За ней ходили две особы,
Кухарка и старик лакей,
Она звала его «плебей»,
Но и гордилась им особо.
Они втроем играли в карты,
Но были дни, когда она
Бывала целый день темна
И поминала Бонапарта.
«Вот это император был,
Ходил по дому в треуголке
И пусть бы в дом забрались волки,
Он их бы саблею убил.
А как он обожал пожары!
Когда горела вся Москва,
Он любовался ей сперва,
Потом и сам поддал ей жару.»
«Наполеон! Наполеон!»
Своим она кричала людям,
«Мы скоро с ним на троне будем,
Не верьте, нет, не умер он!»
И принималась украшать
Себя взволнованная Надя
И делать новые наряды
И всех расходом устрашать.
Но видя склонности к пожарам
Лакей Иван сам спички жег,
Их от хозяйки скрыть он мог
И прятал в разных кулуарах.
И вот зимой, когда хозяйка
Легла спокойно на кровать
О Бонапарте помечтать,
Уселись в кухне, словно стайка
Гусей — кухарка и лакей,
Сосед и старая соседка,
Что было, в сущности, не редко,
Сыграть в картишки, без затей.
И с болтовней, наперебой,
Они так весело играли,
Что совершенно не слыхали,
Что там творилось за трубой.
IX
А там, куда вбежали слуги
Услышав шорохи извне,
Стояла Наденька в огне,
Но не была она в испуге,
А танцевала и горела,
Уже пылал клочок волос,
Огонь подрагивал и рос,
А Надя прыгала и пела.
Тогда, опомнившись, кухарка
Одну из простыней схватив,
Как папа наш на объектив,
Набросила, но было жарко,
Огонь работал сколько мог,
но все швыряли, что попало,
Мантилью, тряпки, одеяло
И Наденьку свалили с ног.
Она в беспамятстве лежала,
Лакей за доктором пошел
И наконец его привел.
А Надя бедная дрожала
И слезы горькие лила.
Вся обожженная насквозь,
Ей много дней страдать пришлось -
Депеша сразу не дошла.
И наконец, в тот день когда
В Москву Богдановы явились,
То Наденька так изменилась,
Что не осталось ни следа
От той, что нашей квартиранткой
У нас в имении была,
Что Маню Манечкой звала
И нарекала интриганкой.
Она совсем иною стала,
Верней, она в себя пришла,
Такой, как в юности была
И не от боли так рыдала.
Она опять любовь вкусила,
А тетю Маню больше всех
Молила отпустить ей грех,
И всё прощения просила.
На третьи сутки умерла.
Все слезы лили возле гроба.
И уж, конечно, те особы,
Кому хозяйкою была.
А тетя Маня их простила:
«Не дай другому в зад ногой -
Сам Вседержитель был слугой.»
И жить по воле отпустила.
X
Зима в тот год была лютая,
Как наш Гаврила говорил...
Мороз такого натворил,
Что снег лежал почти до мая.
И вот, чуть позже Рождества,
Вдруг папа в отпуск к нам приехал -
О. сколько было слез и смеха.
Он показался нам сперва
Помолодевшим в том Дербенте,
Где всю войну он проживал,
Откуда нам посылки слал,
И в отпуск выехал моментом.
И сыну Нике он вручил
Прекрасный дорогой подарок,
Альбом для иностранных марок,
А мне колечко подарил.
Ему ту комнату топили,
Где летом Наденька жила.
И я сама там убрала,
В углах почистила от пыли.
А утром оказалось, что он
Всю ночь, бедняжечка, страдал,
Совсем не спал, не отдыхал,
И был вообще разочарован.
Все дело в том, что той болезни,
Что он болел, тогда врачи
Не знали, как ее лечить,
Что папе вредно, что полезно.
Его в Берлине год лечили,
Но то лекарство, как назло
Нисколечко не помогло.
Болезнь ту звали — аллергия.
Он знал по опыту, что может
Жить у Богдановых, в Москве,
И в Петербурге на Неве,
Но, скажем, в Туле — кости сложит.
Что если он поест моркови
Иль к брату Дмитрию пойдет,
И с ним хоть сутки поведет -
Простится с жизнью и любовью.
Они не виделись годами
Ни с Митей, ни с его женой,
Избрав для связи путь иной -
То были письма, что пудами
Копили оба по старинке.
Все дядя диктовал жене,
Затем, от дяди в стороне
Их размножали на машинке.
XI
На утро я, по детской прыти,
У папы в комнате была.
А он сказал: «Ну и дела,
Скажи, когда у дяди Мити
Еще зимой бывали вы,
С детьми играли в кошки-мышки,
Какие вам дарили книжки?
Что привезли вы из Москвы?»
«Сейчас узнаю... Но я помню,
Что мы не брали ничего.»
Но Ника? Он ото всего
Отрекся. Всё ж до ночи темной
Мы перерыли гардероб,
Перекидали все игрушки.
У тети Мани чашки, кружки,
А папу бил уже озноб.
Закутанный тяжелым пледом,
Он перед форточкой сидел,
И, тяжело дыша, глядел
В пространство, даже не обедав.
При появлении моем,
Когда к нему я приходила,
Смотрел печально. Я твердила:
- «Не беспокойся. Мы найдем.»
Уж ночь прошла, а он все так же
Хрипел и мучился; не спал,
Не ел ни крошки, но икал,
На нас смотрел, как магараджа
На глупых слуг. А мы опять
Копали вещи и в порядке
Перебирали все манатки...
Тут папа стал Гаврилу звать,
Просить, чтоб сани подавали...
Что делать? Папа это гость,
Он здесь застрял, как в горле кость,
Ему тут душно, как в подвале...
Когда подъехал наш Гаврила
Уже к парадному крыльцу,
Пошла я сообщить отцу,
Что тройка к дому подкатила.
А папа мне - «Не знал, что вы
Такие... До меня нет дела!»
Я ахнула и обомлела
Дотронувшись до головы.
Там бант, красиво и богато
Сидел, я знаю, виновато.
Та лента, что дала мне Ната,
Дочь Мити, папиного брата.
XII
Переживая катастрофу
Я задним ходом вышла в сад,
И там сорвала свой наряд
И закопала, как картофель
В сугроб. И вдруг смотрю — Дуняша!
Накинув на себя платок,
Глядит на яркий огонек,
Что виден в окнах дяди Саши.
Но в этот миг я не смутилась,
Нырнула в дом наш через двор,
Попала вскоре в коридор
И перед дверью очутилась
Где дяди сашин кабинет.
Там говорили о дурмане
И веселилась тетя Маня.
А я проникла в туалет
И слушала, прижавшись к печке,
Как папа говорил: - «Я сам
Себе не верю. Верю вас,
Во мне произошла осечка.
Я вдруг поправился. Зачем,
Куда поеду на ночь глядя?
Меня простите, Бога ради,
Ведь я здоров, здоров совсем.»
Тут я сбежала потихоньку,
К себе забралась на постель.
Меня пугала канитель,
Что заварила я, девчонка.
Боялась также, что Дуняша
Меня заметила тогда
И выдаст тут же, как всегда,
И вот тогда-то будет каша.
За ленту, что уже два дня,
Таскала лихо на себе я,
Вообразила, цепенея,
Что растерзать должны меня.
Но все у папы миновалось,
Когда в столовой очутясь,
И незаметно оглядясь
Я за тарелкой оказалась.
О, как наш ужин был хорошо!
Мы ели все, что так любили,
И даже нам вина налили,
И дядя пил за молодежь.
Прошли года. Я постарела.
Ушли от нас все старики,
Но были годы не легки -
Оглядывались то и дело.
Я вспоминала это все,
Как сон, приснившийся когда-то,
Когда волшебною лопатой
К себе гребла я то и сё.
И все ж, не будем поддаваться
Тому, что мучило вчера -
Сегодня кончилась игра.
Ну, что ж, счастливо оставаться,
А нам в отъезд.
Пора! Пора!
Послесловие.
Тетя Маня, дядя Саша и папа умерли в разное время и в разных странах. Няня Наталья, конечно тоже, раньше всех. А Дуняша, которой тетя Маня выхлопотала вагон, повезла в нем все наши вещи — мебель, картины, книги, зимние вещи, фарфор и т. п., которые была должна перебросить нам, туда, где мы жили. Переадресовав по дороге вагон в Рязань, она вместе с сыном Степаном, все продала и купила 2 каменных дома. Жила она у Богдановых с девчонок, была обожаема тетей Маней, выдана ею замуж, но после смерти мужа вернулась с сыном обратно. А всего прожила она в богдановском доме 25 лет. После этого ее имя в доме не упоминалось, а Богдановы превратились в бедняков с одним чемоданом.
