Стоя напротив, он неожиданно наклонился ко мне, и его мокрые пряди коснулись моей разгоряченной щеки; совсем как тогда в поле, во время грозы. На мгновение я оторопел — мне почему-то показалось, что сейчас он поцелует меня. От хозяина пахло свежим сеном и лесными травами, пахло раскаленным летом. Пьянящий, завораживающий аромат — аромат жизни.

Но он лишь достал у меня сзади из-за ворота колосок, зацепившийся за льняную ткань. Шутливо пощекотав им у меня под носом, он отдал колосок мне и скрылся за дверью. Его легкие, едва слышные шаги еще долго эхом отдавались в моих ушах; а может, это просто так сильно билось мое сердце.

Лето и правда случилось на редкость жаркое; рано собрали урожай. Повсюду громоздились стога и скирды, и воздух висел тяжелым маревом, размывая все очертания. Было душно, речка являлась единственным убежищем, хотя даже в ней вода была слишком теплая и не приносила должного наслаждения.

В то лето хозяин будто сошел с ума. Каждый день он покидал имение чуть свет и не появлялся дома до глубокой ночи, а иногда отсутствовал несколько дней подряд. Мне было известно, где он пропадал. Слишком часто, проходя мимо полей, я видел его вылезающим из очередного стога, с громким хохотом вытягивающим за собой какую-нибудь девку в помятых юбках. Почти ни одну из его избранниц я не знал в лицо, и непонятно было, откуда он их брал — наверняка с окраин деревни, где селились преимущественно очень бедные семьи.

Они боялись его. Я наблюдал, как они в безмолвном оцепенении, с овечьей покорностью идут за ним. И потом видел, какими они вылезали из соломы — разрумянившиеся щеки, возбужденно и радостно блестящие глаза, а на губах блаженная улыбка.

Передо мной мелькал вихрь давно не стриженных волос, когда он бежал по полю, когда поднимал на вытянутых руках ребенка одной из женщин, держа его высоко, смеясь и откидывая голову назад — каскад янтарных прядей, искрящихся на нещадном солнце.

Не останавливаясь ни на миг в вихре раскаленных радостных дней, проносясь мимо рассохшихся жаждущих деревьев, мимо грязных покосившихся стен домов, он был само воплощение энергии; живое, дышащее пламя.

Я был рад за хозяина, рад, что он доволен и счастлив, но меня не покидало какое-то странное, щемящее, обманутое ощущение. Я не знал, что это порой беспричинное и всегда разрушительное чувство называется ревностью.

В очередной раз ввалившись в дом глубоко за полночь, он устало развалился на лавке, скидывая легкую тунику и вытягивая ноги.

— Ох, Бан, ну и денек, — довольно выдохнул он, покосившись на меня, сидящего в темноте. — А ты чего не спишь? Ждал, чтобы дверь запереть?

— Да, — не слишком почтительно ответил я из своего угла.

— А чего такой хмурый? — поинтересовался он, снова садясь прямо.

Не поняв, как ему удалось разобрать выражение моего лица, я раздраженно отвернулся.

Он долго всматривался в меня во мраке комнаты; как мне показалось, целую вечность. Затем вдруг, не боясь разбудить моего спящего в соседней комнате отца, громко и весело расхохотался.

— Ты же… о, господи. Слушай, хочешь, я тебе тоже девку найду?

— Не… не надо, — ошалело прошептал я.

— Ну, я тебя научу, как ребенком их не наградить. А так не бойся — ни одна из них уже не была нетронутой, так что проблем с их родней и хозяевами у тебя не будет. Тебе какие больше нравятся? Опиши.

— Не надо мне, хозяин, — вконец смутился и расстроился я. — Не хочу.

— Как пожелаешь, — пожал он плечами.

Я ушел и зарылся в подушку на своей кровати, пряча пылающие щеки.

* * *

— Пожар, пожар! — весело кричали деревенские ребятишки, прыгая вокруг Маура и тыча пальцем на его рыжие волосы. — Горит, горит, гаси огонь! — И они пытались накинуть ему на голову пустой мешок, а он только смеялся и бегал от них, подыгрывая.