ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Ш а р п а т — бедный крестьянин, бурлак, 50 лет.
А к т а н а й — его сын, рабочий, 25 лет.
О л я н а — его дочь, 19 лет.
О к а ш е в Т о й м е т — крестьянин, середняк, 65 лет.
С а с к а в и й — его дочь, 19 лет.
О к а ш е в Н и к о л а й — его сын, учитель, 30 лет.
А н д р е й Б у р о в — студент, агитатор из города.
Ч о р а й — староста, 50 лет.
Ч о р а е в С е м е н — его сын, приказчик лесопромышленника Шовакина, 25 лет.
Т о р а е в И в а н — учитель, 28 лет.
З а й ц е в А л е к с е й — бурлак, друг Актаная, 26 лет.
М и к а й — пастух, 18 лет.
Э п а н а й }
А х м е т } бурлаки.
Ш о в а к и н С а в е л и й С о з о н о в и ч — лесопромышленник, 60 лет.
С у т у л о в — земский начальник.
К а п р а л о в — урядник, потом становой пристав.
С о л д а т — раненый, с фронта.
Б у р л а к и, с т р а ж н и к и, ж е н щ и н ы, д е в у ш к и.
Действие происходит в 1905 году на реке Кокшаге среди волжских мари.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
КАРТИНА ПЕРВАЯ
Берег Большой Кокшаги. Вдали гребень леса. По реке плывут плоты. На берегу работают б у р л а к и: перетаскивают бревна, толкают их баграми, вяжут… На другом берегу видна церковь. Доносится колокольный звон. Бурлаки поют:
Раздается песня,
В полдень раздается…
«Это песня матери», —
Так подумал я.
Вслушался — и понял:
То кукушки плач.
С колокольным звоном
Ветер пролетает…
«Звон хорошей вести», —
Так подумал я.
Вслушался — и понял:
То недобрый звон…
Входит Ш а р п а т с багром в руках. Присаживается на бревно. Закуривает. Слушает песню и подтягивает:
С колокольным звоном
Наш проходит праздник…
«Звон привольной жизни», —
Так подумал я.
Вслушался — и понял:
Горькой вести звон…[1]
Ш а р п а т. Эхма!.. Невеселые поют у нас песни! Только и слышно, что доля тяжкая да вести горькие…
А л е к с е й (входит при этих словах). Оттого и вести горькие, что доля тяжкая…
Ш а р п а т. Что же, так оно всегда и будет? Неужто не дождемся добрых вестей? Неужто так нам и пропадать?
А л е к с е й. Да ведь кто знает? Ежели на бурлаков посмотреть, — похоже, что конец нашей жизни… А послушаешь кое-кого, — начинаешь думать: авось и наша доля не в Кокшаге потонула…
Ш а р п а т. Кого же это послушаешь?
А л е к с е й. А хотя бы сына твоего, Актаная… Или, скажем, Николая Тойметовича, учителя. Слыхал небось, что они говорят? Требовать надо, чтобы платили больше, чтобы жилы из нас не выматывали, чтобы за людей, а не за быдло считали…
Ш а р п а т. Требовать все можно! А вот добьемся ли чего?
А л е к с е й. А это смотря по тому, как требовать. Конечно, если в ножки Шовакину кланяться да милости просить, ничего не добьемся. А вот ежели в одно распрекрасное утро работу бросить…
Ш а р п а т. Забастовать?
А л е к с е й. И очень просто! Капут! Стоп, машина! Бревнышки на берегу валяются, плоты на приколе, а бурлаки дома… Вот тогда, может быть, Шовакин станет добрее…
Ш а р п а т. Это ты правильно говоришь, Алексей. Вот слышал я, что у Шовакина в нынешнем году доходу вдвое больше против прошлогоднего, а нам он не то чтобы прибавить — уменьшить плату норовит. Если подбить бурлаков, так они все, как один, работу побросают, — и не только на Большой Кокшаге, и волжские нас поддержат.
А л е к с е й. Это другой разговор. Выходит, дядя Шарпат, что наша доля в наших руках. Не она нам хозяйка, а мы ей хозяева! Еще б вот старосту Чорая сменить к чертовой бабушке… Выбрать кого-нибудь из наших.
Ш а р п а т (возбужден, с подъемом). Ясное дело — сменить. Приедет Актанай, посоветуемся, как да что…
А л е к с е й. А он где? Опять уехал в Казань? Работу, что ли, искать?
Ш а р п а т. Да нет, какая уж там работа. Его сейчас, поди, никуда и не примут… Хорошо, хоть от тюрьмы отбоярился…
А л е к с е й. Да! Прямо скажу, повезло ему. Всех заводских, кто в забастовке участвовал, посадили за решетку, и надолго! А он еще в комитете состоял…
Ш а р п а т. Ну вот… Выгнали, стало быть, Актаная и дали волчий билет… Чтоб нигде его не принимали…
А л е к с е й. За Актаная беспокоиться не приходится. Найдет он себе дорогу!..
Ш а р п а т. Известно, найдет. Парень не пропащий, А сейчас он за кое-каким «товаром» поехал… Понял?
А л е к с е й. Как не понять. Товар белый в черную крапинку… Дело хорошее. Народ и то уже спрашивает: когда, мол, новое слово нам прочитаешь?
Ш а р п а т. Вот привезет Актанай… Ну, я пошел! Пока суд да дело, работать надо… (Уходит.)
А л е к с е й (один, ложится под дерево). Весна! Благодать кругом какая! Завтра праздник полей… Эх, только бы жить да радоваться! А нам что праздник, что будни… Знай орудуй баграми на Кокшаге… И Оляна из артели ушла… С нею дни шли незаметно, а без нее тянутся, как лихо бесконечное! Эх, Оляна, Оляна!.. Где ты? Хоть бы в глаза твои голубые поглядеть!
Издалека доносится голос: «Алексей!»
Ах, черти, отдохнуть не дадут.
Снова голос: «За-аяц! Алексей!»
Тьфу, черт! И что это меня «зайцем» дразнят? (Укладывается поудобнее, мечтательно смотрит в небо и поет.)
Серебристая кукушка,
Серебристая кукушка…
У кукушки серебристой
Нет и не было птенцов.
Ой, ты, мама, мама, мама,
У тебя нас малых трое,
Погляди, — в кустах малины
Красногрудка вьет гнездо.
Входит А н д р е й Б у р о в с багром в руках.
Б у р о в (увидев Алексея). Вот ты где! А я тебя ищу.
А л е к с е й. И ты, стало быть, меня «зайцем» дразнишь? Я как будто бы не из пугливых…
Б у р о в. Уж и пошутить нельзя… Ты мне вот что скажи… Ты знаешь, что Актанай сегодня приезжает?
А л е к с е й. Сегодня? Нет, не знал.
Б у р о в. Да. Так вот… Он привезет кое-что… Надо будет распределить и доставить на места. Это уж по твоей части…
А л е к с е й. За мной дело не станет. Было бы что доставлять…
За сценой шум, крики.
Погоди-ка, что такое? В чем дело? (Вскакивает на ноги, смотрит.) Пастух бежит… А за ним Семен…
Б у р о в (тоже смотрит). С кнутом!
Вбегает пастух М и к а й, кричит: «Ой, убивают!» За ним С е м е н Ч о р а е в с кнутом в руке. Микай спотыкается, падает. Семен замахивается кнутом.
(Схватывает Семена за руку.) Ты что? За что пастуха бьешь?
С е м е н (остановился, тяжело дышит). Не ваше дело, господин студент! Вы не встревайте!
Замахивается снова, но Буров схватывает его за руку так сильно, что кнут падает наземь.
Напрасно заступаетесь, господин студент! Он закон нарушает…
А л е к с е й. Скажите, законник выискался! Какой такой закон? Говори, холуйская душа.
С е м е н. У него половина стада на шовакинских лугах да в лесу пасется! А кто позволил?
Б у р о в. Что же, ты испугался, что Шовакину травы не хватит?
А л е к с е й. Авось он не одной травой кормится… Он и мясом, говорят, не брезгует…
С е м е н. Ты брось зубы скалить… По какому случаю стадо в лес попало?
А л е к с е й. По тому случаю, что мы изгородь разобрали…
С е м е н. Как разобрали? На каком основании?
Б у р о в. Скот голодает. Вот на каком.
А л е к с е й. А надо будет, мы всю изгородь сожжем к чертям! Так и скажи своему хозяину…
Б у р о в. А пастуха трогать не смей!
С е м е н. Хозяйские луга топчете… Ну, погодите, подаст на вас в суд Савелий Созоныч… Чем платить будете?
А л е к с е й. Угольками на том свете.
С е м е н (Микаю). Поди сейчас же выгони! А то оштрафую, да так, что и в пять лет не расплатишься…
Б у р о в. Ты не пугай, не пугай. Голому разбой не страшен…
Входит Ш а р п а т.
Ш а р п а т. Что за шум?
А л е к с е й. Да вот, прибежал этот хозяйский прихвостень, кнутом размахивает…
Б у р о в. Говорит, что скот на шовакинских лугах разгуливает…
Ш а р п а т. Как же это произошло?
С е м е н. Это они вот все… Они! Нынче утром изгородь разобрали…
Ш а р п а т. Вот оно что! А я и не знал… Правильно сделали.
С е м е н. Что?
Ш а р п а т. Пускай скотина гуляет, травку щиплет. Ты только, Микуш, смотри, чтобы коровы далеко не уходили, а то потом не соберешь… (Микай убегает.)
С е м е н. Да что ж это, в самом деле? Один нарушает, другой потакает… Без хозяина распоряжаются… Ну, погодите! Я все Савелию Созонычу доложу! Он вас по головке не погладит!..
Ш а р п а т. Пугаешь?
А л е к с е й. Хоть твой хозяин и похож на пугало, да только здесь не огород, а мы не вороны…
Шарпат и Буров смеются.
С е м е н. Ладно… Посмотрим. (Уходит, похлопывая кнутом по голенищам.)
Б у р о в (вслед). Вот именно, посмотрим…
За сценой снова шум, глухой грохот падающих бревен, потом крик, стон, голоса: «Берегись! В сторону! Тащи! Тащи!.. Ногу! Осторожно! Ногу!» Все находящиеся на сцене устремляются туда. На сцене некоторое время никого нет. Доносится все тот же шум, суетня, возгласы. Потом появляется Ш а р п а т. Он ведет под руку б у р л а к а. Тот сильно хромает, каждое движение причиняет ему сильную боль.
Ш а р п а т (бурлаку). Говорил я тебе сколько раз: берегись, смотри в оба. Здесь, брат ты мой, в любую минуту без рук, без ног остаться можно…
Э п а н а й (идет следом за ними). Дядя Шарпат, давай отведем его прямо домой…
Ш а р п а т. К фельдшеру надо. Пусть ногу посмотрит, нет ли перелома.
Уходят.
А л е к с е й. Ну, и денек сегодня! Как на заказ…
Входит С е м е н.
С е м е н. Лезут, черти, куда не надо, в самое пекло… Ну, да ничего не случится… Присохнет, как на собаке…
А л е к с е й. Тебя бы, дьявола, под такое бревно! (К Эпанаю.) Поскользнулся он, что ли?
Э п а н а й. Не евши со вчерашнего дня. Тут, брат, и на ровном месте споткнешься… (Семену.) Тебя бы заставить бревна таскать на пустое брюхо.
С е м е н. А ты разговаривай поменьше. Работать иди! Больно языкастые все стали. Ступай, не прохлаждайся…
Эпанай нехотя уходит.
(К Алексею.) А ты чего без дела околачиваешься? Будешь покуривать да полеживать, — небольно много заработаешь… Сбавит тебе хозяин…
А л е к с е й. Если ты, Семен, постараешься, все будет ладно…
С е м е н (Бурову). А вы, господин студент, ежели отдыхать к нам приехали, то извольте отдыхать, рыбку удить… Ежели работать хотите, денежки зарабатывать, извольте мундирчик скинуть и багор в белы ручки взять, а с этими лодырями вам не к лицу якшаться. Мы ведь тоже не без глаз… Кое-что замечаем…
Б у р о в. Ну, знаете… В мои дела прошу не вмешиваться! Без вас обойдется.
А л е к с е й. Как же без него? Цепной пес господина Шовакина…
С е м е н (меняет тон). Все ругаешься? Обзываешь по-всякому? Но только я не обижаюсь. Я сам рабочий человек… И меня хозяин небольно балует… Но только я понимаю, какое с хозяином должно быть обхождение… Вы бы вот попробовали работать старательно, угождать Савелию Созонычу, показали бы себя с хорошей стороны, тогда бы и с вами был другой разговор! И жалования прибавил бы хозяин, не пожалел бы, и жили бы в мире да в ладу…
А л е к с е й. Ишь ты, соловей какой. Хорошо, говорят, поёшь, да где-то сядешь? Ты вот все по берегу ходишь да хлыстиком помахиваешь… А поработал бы с мое, тогда бы я посмотрел, какой ты красавец…
С е м е н (обозлился). Ну, в общем… (Махнул рукой.) Если до вечера весь лес не спустите на воду, только половину дня засчитаю!
А л е к с е й. Попробуй!
С е м е н. И попробую! А что?
А л е к с е й. Как бы ты сам половины черепа не досчитался!..
С е м е н. Ну, довольно болтать! Вон хозяин идет. По местам!
Входит Ш о в а к и н. Это высокий, грузный, пожилой человек. Ходит, опираясь на толстую, суковатую палку с круглым набалдашником. По животу тянется золотая цепочка от часов.
(Сгибается пополам.) Здравствуйте, Савелий Созонович!
Ш о в а к и н (едва кивнув головой). Эти что здесь делают?
С е м е н. Никак не слажу, ваше степенство! Уговариваю, урезониваю…
Ш о в а к и н. Не урезонивать — штрафовать надо!
А л е к с е й. За что, ваша милость? Приказчик у вас, дай ему бог, большой мастак сказки сказывать… Сам нас сюда затащил и давай свою барышню расписывать. Из городских, говорит, красавица писаная, и такая, мол, и разэтакая… А мы-то, дураки, уши развесили… Хорошо, хозяин пришел, а то он нас только от работы отрывает… Пошли, господин студент! Бог труды любит… (Хитро подмигивает Андрею и насмешливо смотрит на ошарашенного Семена.)
Уходят.
Ш о в а к и н (Семену). Вот как ты, оказывается, мои интересы соблюдаешь? (Стукнув палкой оземь.) Потаскухами своими бахвалишься! И перед кем?..
С е м е н. Да что вы, Савелий Созоныч? Кому верите? Этому прощелыге! Да он невесть что брешет! Разве я позволю себе такое? Да лопни мои глаза! Да провалиться мне на этом месте… (Крестится.) Как перед богом истинным…
Ш о в а к и н (махнув палкой). Пошел прочь! Все вы хороши…
Входит Э п а н а й.
И этот еще шляется… (К Эпанаю.) Тебе чего?
Э п а н а й. У нас, господин хозяин, сегодня рабочего бревном ушибло…
Ш о в а к и н (безучастно). Ну и что?
Э п а н а й. Кому ничего, а кому горе горькое…
С е м е н. Пускай не лезет, куда не надо. Носят вас черти.
Ш о в а к и н (Семену). Помолчи! Без тебя обойдется. (Эпанаю.) И зачем ты мне об этом говоришь?
Э п а н а й. Да ведь вы, Савелий Созоныч, хозяин… Вы, стало быть, и заботу иметь должны…
Ш о в а к и н (перебивает). Прежде всего вбей себе в дурацкую твою башку, что я вам ничего не должен! Понял?
Э п а н а й. Я, хозяин, давно это понял… Да только так это дело не пойдет, хозяин. Время нынче не такое… Придется вам, ваше степенство, раскошелиться и помочь рабочему, которого на вашей каторге покалечило…
Ш о в а к и н (вскипел). Это что за разговор? В тюрьме сгною, собака! Не нравится тебе у меня, — завтра же чтоб духу твоего здесь не было!.. На Сибирскую каторгу захотел? На настоящую?
С е м е н. Не расстраивайтесь, ваша милость! Стоит ли из-за такого паршивца?.. Успокойтесь! Нельзя вам так… При вашей комплекции… Присядьте. Вот тут как раз и пенечек удобный… (Смахивает пыль с пня.) Пожалте!
Ш о в а к и н (тяжело дышит, постепенно успокаивается). Безобразие! До чего народ избаловался! (Эпанаю.) Иди работать! Не проедайся.
Э п а н а й. Я-то, пожалуй, пойду! А только вы, господин хозяин, поимейте в виду, что разговор наш еще не кончен… (Уходит.)
Ш о в а к и н. Я тебе поговорю!.. (К Семену.) Слышь, ты! Отсюда сегодня не уходить, покуда все домой не разойдутся. Ко всему, что эти обормоты будут говорить, прислушивайся!
С е м е н. Сегодня, слыхал я, Актанай должен из Казани вернуться…
Ш о в а к и н. Все запомни, что он брехать будет. А вечером придешь ко мне и расскажешь.
С е м е н. Слушаю, Савелий Созоныч. Будьте благонадежны. Все сделаю в аккурат, как приказать изволили…
Шовакин уходит. Издалека слышится песня, поет сильный женский голос. Семен настораживается, становится на пень, всматривается.
Саскавий! Честное слово, Саскавий. Ах милая моя! Сюда идет! Захотелось, значит, повидаться со мной, с женихом своим нареченным!
Хочет бежать навстречу, но в эту минуту С а с к а в и й входит на сцену.
Саскавий! Как мне хотелось видеть тебя! (Хочет обнять.)
С а с к а в и й. Пусти, Семен! Мне нужно идти.
С е м е н. Куда, Саскавий?
С а с к а в и й. Я брата ищу.
С е м е н. Не спеши! Николай недалеко отсюда рыбачит. Я видел. Погоди немного, давай поговорим. Мы же с тобой не виделись…
С а с к а в и й. Сейчас не могу. Нужно идти.
С е м е н. Поговорить со мной не хочешь? Замечаю я, Саскавий, что ты в последнее время переменилась…
С а с к а в и й. Выдумываешь ты, Семен! Ну, ладно… Говори, что хочешь сказать?
С е м е н. Саскавий, душа у меня не на месте… Думаю о тебе день и ночь… (Обнимает ее.)
С а с к а в и й (освобождается от объятий). Не надо. Увидят… Садись и сиди спокойно.
Садятся на бревно.
С е м е н (вздыхает). Я жду не дождусь праздника «Сурема»…
С а с к а в и й. А зачем тебе «Сурем»?
С е м е н. Будто не знаешь… На «Сурем» свадьбу сыграем! И будешь ты женой шовакинского приказчика.
С а с к а в и й. Говорила уже тебе, что раньше будущего года замуж не выйду.
С е м е н. А почему? К «Сурему» тебе будет девятнадцать лет. А когда ты болела, отец твой перед богом клятву дал: если поправится, сказал он, выдам ее замуж за того, кто первым посватается. А я — первый!
С а с к а в и й. Помню я все это! Помню. Но сейчас не будем об этом говорить. Что впереди, один бог знает, как говорят старухи! (Лукаво улыбается.)
С е м е н (обнимает ее порывисто). Старушка ты моя!
Саскавий движением плеча освобождается.
Охладела ты ко мне, Саскавий! Я слышал… Ты…
С а с к а в и й (перебивает). Перестань сейчас же! Знаю, что ты хочешь сказать… Но только все это ерунда. Очень ему нужна такая, как я…
С е м е н. Такая, как ты… (Опять хочет обнять.)
С а с к а в и й (отстраняется). Не надо… Оставь!
С е м е н. Ты сердишься, Саскавий? Ну, ладно, не буду. А скажи, зачем Актанай поехал в Казань?
С а с к а в и й. Не знаю.
С е м е н. Разве Актанай не говорил твоему брату? Ведь он дружит с Николаем Тойметовичем.
С а с к а в и й. Мне неинтересно, кто кому и что говорил. И брат мне тоже не обязан докладывать. А с Актанаем я не встречаюсь даже…
С е м е н. Не встречаешься? А кто же просидел с Актанаем перед его отъездом до поздней ночи? Я, что ли?
С а с к а в и й. Ну, посидела с человеком… Нельзя?
За сценой шум, голоса: «Шабаш!», «Кончай!», «Баста!»
С е м е н (всполошился). Что за черт? Так рано шабашить вздумали! Подожди меня здесь, Саскавий. Пойду погляжу, чего это они там.
С а с к а в и й. Я пойду брата искать. С утра ушел, и до сих пор нет его…
С е м е н. Вечером встретимся, я сегодня в деревню приду. (Уходит.)
С а с к а в и й (одна). Так я тебе и рассказала, что мне Актанай говорил… Ишь ты какой ловкий. (Смеется.) За дурочку меня принимает… Ну и пускай. Тем лучше… Ах, Актанай, Актанай… (Задумывается.) Да… Ты открыл передо мной другой мир… прекрасный… Мир борьбы за счастье людей. Я пойду за тобой, куда бы ты меня ни повел, Актанай… (Задумалась. Тихо напевает.)
Слышу в лугах лепетанье ручья,
Тянется ниткой тропинка моя.
И, по широким лугам проходя,
Ярким цветам не нарадуюсь я.
Горы высокие — в тучах гряда, —
Мир разглядишь, коль взберешься туда…
Воды Кокшаги — тихие воды,
В жаркую пору напьешься всегда.