В кабинете председателя колхоза «Благодать» Антона Петровича Мылова раздался телефонный звонок. Звонили из области.
— Есть хорошая новость, Петрович. Послезавтра к вам явится дядя из кинохроники. Снимать вас будут. Загремишь на всю область, а может, и подальше. Как не надо? Вас наметили, записали, где полагается, и обратно уже не сыграешь. Так что будь готов.
— Всегда готов, — кисло ответил Мылов, повесил трубку и экстренно созвал правление.
— Я пригласил вас, господа, — сказал Мылов с похоронной физиономией, — чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие…
Председатель колхоза был образованный человек, и сам когда-то играл Городничего в самодеятельном драмкружке.
— …к нам едет кинохроника.
— Снимать будут? — горько спросила доярка Артуровна.
— Вот именно! — подтвердил Мылов.
— Это надо же! — сказал агроном Потапов. — Каюк нам теперь. Помните, как в прошлом году из телевидения нагрянули? Мы тогда неделю потеряли в самое горячее время.
— А кто талдычил в микрофон «встретим во всеоружии… ни одного зерна потерь»? — съязвила Артуровна.
— Ну, Полина, — сказал председатель, — не тебе укорять. Ты сама тогда стояла со своей рекордисткой «Медеей» расфуфыренная, как солистка Большого театра. В зеленую шляпу вырядилась. Как сейчас помню.
— Так шляпа-то четыре рубля стоит, — защищалась доярка, — а оренбургский платок все шестьдесят тянет. Пожалела трепать.
— Вот именно, — вздохнул Мылов. — Нечего препираться. Надо думать как лучше обойтись с гостями.
— Чтоб им лопнуть! — с чувством пожелал ветеран колхоза бухгалтер Никитенко. — Тут картофель еще не весь выкопан, коровники надо утеплять, удобрения запасать, семенной фонд…
— Мост ежели взорвать — вот и не переедут реку, — предложил механизатор, в прошлом сапер, Игнашин.
— Ну, ну, — одернул его секретарь партбюро Сухоус. — Без волюнтаризма.
— А чего? — сказал Игнашин. — Повадились. То из радио, то из газеты. Надоело. Ездили бы хотя поочередно. Скажем, в прошлом году если к нам, то в энтом — в артель имени Барбюса.
— Не в энтом, а в этом, — поправил Мылов. — Ничего с Барбюсом не получится. Ведь съемки как намечают? Смотрят в выполнение плановых показателей.
— Выходит, — сказал бухгалтер, терзая сивую бороду, — работали бы хуже, и никто бы не привязывался?
— Вот именно, — подтвердил председатель. — Привязывались бы, но с другого конца… Да, лучше всего, видно, сидеть посередке и не высовываться. Гм. Это я так. Теоретически.
В обсуждении не принимал участия один секретарь комсомольской организации Пашка Оболенский. Он сидел молча и глядел в какую-то бумажку.
— А тебя не касается? — напустился на него Сухоус. — Чего ты читаешь, цивилизованный?
— Роль учу. Новую постановку готовим, — ответил Пашка, блеснув синими глазами.
— А какая роль? — спросили в один голос завзятые театралы Артуровна и дед Никитенко.
— Отрицательного героя, — скромно и бойко ответил Пашка. — Я буду пьяница-механизатор.
— Ах ты, сморчок! — обиделся Игнашин.
— Нет, правда, дядя Василий, — сказал Пашка, — он потом под влиянием коллектива выходит в передовики.
— И получается? — поинтересовался председатель. — А ну, давай, изобрази. Есть у тебя там коронный монолог?
Пашка послушно разлохматил волосы, распахнул ворот, скосоротился и завыл: «Т-ты мине уважаишь? Тогда давай споем. Тяни за мной. «К-куда ведешь, тропинка ммилая! Вянеть, пропадаеть красота моя…»
— Ишь, змеенок! — удивилась Артуровна. — До чего похоже на Михаила Ивановича Жарова! Чистый артист…
…На перрон высыпала толпа приезжих, и поезд, фукнув, покатил дальше. К мужчине в больших роговых очках и клетчатом кепи вихляющей походкой подошел паренек с рыжим чубом и синими глазами.
— Ежели вы из кино, то я за вами. Вон мой «козлик». Извиняйте, что не на «Волге». Ее шофер в кувет завалил. Наклюкался, паршивец. Так что оба в ремонте — и шофер и машина.
Очкастый подозрительно оглядел развязного парня и, потянув носом, ответил:
— Да. Я из кинохроники. Фамилия — Судаков. Автобус наш прибудет завтра, а я к тому времени проведу кое-какую подготовку.
Вскарабкавшись в машину, он продолжал:
— Намечу, что и как снимать. Договорюсь с людьми. Проверю, кто может выступать без бумажки… ой!
Машину сильно тряхнуло. Водитель будто нарочно шпарил по кочкам и ухабам.
— Мне говорили, что у вас замечательная МТФ. Какая жирность молока? Каковы удои? Яловость?
— А бес его знает, — махнул рукой паренек. — Доярки сливки по домам растаскивают, так им о жирности лучше знать.
— Как это — по домам? — изумился гость. — Вы что-то не то говорите. Ой! Куда вы правите!
— Извиняйте. Ах черт! — Водитель в последний миг отвернул от оврага, куда чуть было не угодил со споим седоком. — Голова что-то трещит, и в глазах мутно. От переработки, надо быть.
Судаков уже явственно чуял: перегаром попахивает. Как бы не вывалил этот возница под откос А возница газанул, и «козлик» запрыгал по кочкам как угорелый. Пассажир подскакивал, каждый раз стукаясь головой о какую-то железяку.
— А как дела на свиноферме?
— Тут у нас порядок. Чума на убыль идет! — радостно заявил парень. — Не все подохли, кое-что осталось.
— Какого же дьявола… — возмутился киношник. — Что я, чумных свиней снимать буду?.. А птицеферма имеется?
— Это вы у председателя спросите, куда он курей подевал, — сумрачно сказал шофер, — а я сроду стукачом не был.
Он отвернулся от седока, страшно скосоротился и заголосил:
— «И с той старинною, да сямиструнною, што по ночам так мучила меня…» Иэх-хали на тройке ды с бубенцами, а теперь приехали давно… Слыхали, самый модный шлягер? Из Англии к нам пришел… Вот мы и дома.
«Козлик» остановился у правления. Пассажир, потирая ушибы, вывалился на волю. Председатель стоял на крыльце, держа в руках каравай с воткнутой в него солонкой. Он был несколько возбужден и сильно улыбался.
— Милости прошу, — возгласил он, изобразив нечто вроде реверанса, — заходите в наше скромное помещение, но тем не менее от чистого сердца… Пашка! Разыщи партийного секретаря!
— Как же! — дерзко ответил Пашка. — Его жена найти не может, а я — разыщи. Небось, как ушел с вечера к этой своей…
— Тш-ш-ш! — гусем зашипел на него председатель. — Ну тогда Полину Артуровну разыщи.
— Сам ищи! — огрызнулся Пашка, сел в машину и укатил.
— Гордый, стервец! — одобрительно сказал, глядя вслед машине, Мылов. — Он да еще комбайнер Авдошин — таких грубиянов поискать — не найти… Хотя у меня вообще все кадры самостоятельные. Палец в рот не клади, оттяпают.
— А кто это — Полина Артуровна? — осведомился Судаков.
— Артуровна — лучшая доярка, — хвастливо ответил Мылов. — Вот только болезненная. Взбредет ей в голову, она и… Пойдемте поищем. Может, она сегодня в порядке.
— С удовольствием, — бормотал Судаков. — Специально ехал, чтобы подготовить к съемкам… А почему она — Артуровна? Необычно как-то…
— Чего необычного? Из Прибалтики к нам выслали, — туманно ответил Мылов. — Вот и вышла Артуровна. Другого отца ведь не купишь…
Они прошли два квартала, завернули за угол.
— Вот она, Артуровна. Ай-яй-яй! Видно, снова захандрила. А коровушки, как всегда, недоены.
Киношник увидел странную картину. Возле овощного ларька прямо на земле сидела женщина в шляпе цвета электрик сильно набекрень. Она блаженно улыбалась, держа в руке обкусанный огурец.
— Артуровна! — строго сказал Мылов. — Что это значит?
— Милый плачет — ничего не значит. Не… не так. Вчерась ты, а нынче я, — двусмысленно заявила знатная доярка, откусывая от огурца.
— А где остальные?
— А где им быть? Укатили базарить. Со своих участков моркву да помидоры торговать. Помидоры — товар нежный, ждать не будет, — уже связно пояснила сидячая дама в шляпе. — А я вот захворала и не поехала. — Она горестно махнула огурцом.
Председатель взял гостя за рукав и повернул его в другую сторону:
— Вон идет наш партийный секретарь, он вас сведет к комбайнерам. А мне уже некогда.
И быстрыми, но неверными шагами Мылов укрылся в ближайшем переулке.
— Зашибает? — доверительно спросил Судаков подошедшего Сухоуса. Тот угрюмо покачал головой.
— Днями, вот как вы кончите съемки, отправим беднягу в город на лечение. В прошлом году лечили — так до весны держался. А нынче, видно, рецидив.
Вышли к хлебным амбарам. За одним из них расположились механизаторы. Они дулись в домино так, что гром стоял. На вопрос Сухоуса, почему не ремонтируется техника, один из комбайнеров, похожий на разбойника, босой и в рваной рубахе, прогремел:
— А запчасти где? Скажи, где своровать, своруем.
Сухоус боязливо попятился.
— Пойдемте, а то еще облают… Детали сами куда-то смайданили, а правление виновато. Эх, глаза бы не глядели!.. Однако к съемкам мы их того… припарадим.
— Послушайте, товарищ, — робко заговорил Судаков, — мне говорили, что колхоз у вас передовой. А я вот до сих пор ничего выдающегося не заметил. Все очень… м-м-м… Средненько.
— А кто говорил-то? — презрительно спросил Сухоус. — Небось, в редакции? Так они сведения по телефону берут. А у телефона сидит какой-нибудь Пашка-брехун, он им наворотит… Я бы вам цифры показал, да бухгалтер наш сидит. Якобы за приписки и очковтирательство. Пойдемте-ка мы с вами к агроному Потапову. Он, может, тоже приукрасит, но самую малость… Катеринушка, а где Николай?
— Нет его, ирода, — сказала тетка с завязанным глазом. — Милиция забрала.
— Это почему?
— Как почему? Вон как меня разукрасил. Чуть что — так и тычет кулаком, прямо в нос метится.
Но Сухоус уже не слушал.
— Надо вас где-то на ночлег пристроить, — озабоченно сказал он Судакову. — Можно здесь, у Катерины, пока ее супруг отсиживает. — Ну а вдруг его отпустят, и он среди ночи заявится?
— Не беспокойтесь, — заискивающе сказал Судаков. — Лучше отправьте меня на вокзал. А я вам потом из города позвоню, когда съемки, и так далее.
Пашка, отвезя гостя на станцию, вернулся в правление, содрал с шеи еще мокрый от водки галстук и с отвращением сунул его в карман.
— Чуть взаправду не охмелел, Антон Петрович, — сообщил он Мылову. — Нанюхался этого галстука…
Правление никто не собирал. Оно собралось само.
— Отбоярились, — облегченно вздохнул Сухоус. — Потеряли несколько часов, а могли бы дней пять потерять.
— Ты учти, — сказал Мылов, — за ними бы еще явились из общества по распространению, из «Сельского альманаха», ежегодного календаря, радио и прочих органов. А теперь и они поостерегутся.
Артуровна на сей раз сидела в своем роскошном оренбургском платке и широко улыбалась.
— Что, Пашка, чем тебе не драмкружок? — хихикнула она с довольным видом. — Даже Авдошин (комбайнер-грубиян), и тот не сплоховал. Чистый Василий Чуркин! Вы уж ему подкиньте какую-никакую рольку…
В конце года Мылов решил позвонить в областную газету и сообщить некоторые факты о работе передовых колхозников.
— Это ты кому-нибудь другому вкручивай, — сказал ему сотрудник сельскохозяйственного отдела. — Вовремя мы вас раскусили. Теперь не проведете. Очковтиратели.
НА ЧУЖОМ ПОЯСЕ
— Я не буду встречать у вас Новый год, — сообщила по телефону теща Борису Петровичу Белкину.
— Почему? — осведомился зять с преувеличенным неудовольствием.
— Я приглашена в другое место, — ответила теща. — Но пироги я для вас испекла. С капустой. И с яблоками. Приезжайте и заберите. Ждать буду строго до десяти. Потом уйду.
Ясно. Тещу пригласили на преферанс. Ясно. Теща больше не желает мыть посуду большого застолья. Ну, это ее дело. А тащиться за пирогами в Панки — фиг. Перебьемся.
Но тут теща добавила:
— У меня еще кое-что для вас припасено. Свежий судак. Колбаса сервелат. И… коробка крабов. Заодно захватите.
— Это меняет дело, — сказал Борис Петрович жене. — Возьмем такси туда и обратно. Сервелат стоит мессы.
— А если гости придут? — спросила Зинаида Сергеевна.
— Повесим записку на дверь. Чтобы подождали… Сама ты и виновата. Пирогов испечь не в состоянии.
— А ты не умеешь ловить судаков и крабов, — огрызнулась жена.
На препирательства времени не было. Поехали в Панки.
Туда добрались благополучно. Но на обратном пути началось великое предновогоднее столпотворение, и Белкины попадали из пробки в пробку. Плелись хуже, чем пешком. Зинаида Сергеевна сидела с каменным лицом. Борис Петрович, бодрясь, чувствуя коленями как остывают пироги, начал потихоньку напевать «Как хорошо быть ген-нералом…» Потом перешел на художественный свист.
— Перестань свистеть, — сказала жена. — Нашел время… Гости, небось, на лестнице сидят…
Но гости не сидели на лестнице. Они сидели в других местах. Нина Ивановна Петухова сидела в парикмахерской под колпаком, сушила завивку. И надо же было, чтобы именно в этом салоне погас свет. Скажете, не бывает? В нашем доме седьмого ноября перестала течь вода. Мы сидели без воды до самого вечера. Нет такой шутки, которую бы не сыграли с нами коммунальники.
Муж Нины Ивановны Илья Васильевич Петухов, которого все называли кратко Илюша, в это время сидел в другом ателье. Ему срочно дошивали брюки, которые пролежали здесь целый год. Теперь Илюшу заставили за них расписаться, чтобы включить брюки в план четвертого квартала. Оставить их недошитыми было нельзя: заваляются еще столько же.
Анечка и Коля Ведровы стояли в гастрономе за тортом. Очередь была удавообразная и толстая. Такая бывает только за норковыми воротниками.
А Белкины все тащились, и пробкам не было конца. Наконец, машина прочно остановилась. Шофер вылез и, откинув капот, стал ковыряться в металлических кишочках своей «Волги», поливая разными словами качество «капиталки» и запасных частей. При чем особенно часто употреблял выражение «паразиты».
Когда прошло сорок минут, он повернулся к своим оцепеневшим от горя пассажирам и сказал:
— Поздравляю…
— Починил? — слабо обрадовались Белкины.
— Не-ет. Это я вас с Новым годом. Уже двенадцать.
Зинаида Сергеевна заплакала. Борис Петрович снова запел «Как хорошо быть ген-нералом…»
Наконец, шофер исправил машину, а к тому времени и пробки кончились. Белкины подъехали к своему дому, опоздав лишь на 15 минут. Почти одновременно подкатило такси с супругами Петуховыми. На дверях поверх хозяйской записки была мармеладом приклеена другая. Ведровы сообщали, что они поцеловали пробой и отправились в заводской Дом культуры.