МИНИАТЮРЫ С НАТУРЫ

1

Весна!.. Сколько в этом слове прекрасного, чудесного! Какие радости приносит весна человеку, и какие же он муки терпеливо принимает, красуясь по-весеннему…

Вы бы увидели, какими перманентными железяками парикмахеры разукрасили голову моей жены…

Я глянул — застыл! Какая кара вавилонская!

Дома — разительная перемена! Кудрявая, пышная, и ни одного седого волоска.

— Полина, — спрашиваю, — у тебя вроде на голове были белые волосы?

— Тю! Такое выдумал! То у тебя, голубчик, у самого в глазах побелело!

Весна!

2

Весна — оно таки весна. И в хате, и во дворе, и на душе.

И по улице идешь — радуешься. Каждого встречного хочется ласково поприветствовать, теплое, приятное словечко промолвить:

— Будьте здоровенькие! Будьте веселенькие! Приходите на вечер юмора и сатиры!

Идем и встречаем девочку. Одна играет, потому что мама с соседкой разговорилась: какие фасоны носят ранней весной?

Девочке лет шесть. Одета красивенько, сама беленькая, хорошенькая.

Товарищ и спрашивает:

— Чья ты?

Девочка с любопытством посмотрела на нас. Товарищ снова спрашивает:

— Где твоя мама?

Девочка посмотрела более выразительно и ответила:

— Иди ты в баню!

Мама стоит, смеется… Умненькая доченька растет! Усвоила мамину науку…

3

Перед входом в кинотеатр — большая цветная афиша: «Первый весенний поцелуй».

Я стою в очереди в кассу и гадаю: на этот сеанс попаду или не попаду?

Подходят две девочки со стороны и кричат кассирше:

— Тетя Клава, нам два!

В очереди:

— Девочки! Вечерние киносеансы вам посещать негоже! Ваш отец сам же это решение подписывал!

Старшенькая, двенадцатилетняя:

— Тато подписали, а мама и тетя Клава отменили!..

4

Хороша колхозная весна! И танцуют, и поют, и времени не теряют: удобрение на поля вывозят. Да видите ли — беда! — четырех хомутов не хватает.

Отправили в район Ефима Ефимовича:

— Поезжай, голубчик, хомутиков привези!

Жена и подходященькую торбу в дорогу снарядила.

— Куда ты накладываешь? Не на курсы, за хомутами еду.

А жена не слушает, кладет.

— Не перечь! Припомни прошлогодние чересседельники. То-то же!

Поехал Ефим Ефимович в район. Открыл первую дверь — первая и резолюция: «Выяснить, кто закрыл магазин!» Вторые двери — вторая резолюция: «Выяснили. Зав закрыл, а ключ в удобрении потерял». Третья: «Немедленно открыть!..» Четвертая, пятая: «Зава предупредить, а хомуты отпустить!..» Шестая, седьмая, восьмая… Ефим Ефимович везет в колхоз хомуты да и думает: «И хомуты хороши, и резолюции неплохие. Одно неясно: хомутов четыре, а резолюций восемь…»

5

Хата… Возле хаты садок. Хорошенький. Расцветает… Пчелки летают, гудят, а кум с кумом пьют и пьют… Прибегает жена, с ухватом прибегает…

И ухватом толкает, и словами укоряет:

— Куда ты ее хлещешь? С самого утра сосешь и сосешь… Как ты ее глотаешь, такую вонючую, бураковую?! Посмотри, вон у тебя уже из головы ботва растет!..

Муж потрогал голову: боже праведный! — вместо ушей бураковая ботва растет!

6

Ох!.. Какая же чудесная свадьба весенняя! Представь себе на минутку весеннюю свадьбу! Солнышко сияет, соловей поет. Музыка, танцы… Выкрики: «Горько!..»

Жених и невеста стыдливо целуются. Ей-ей, величественна людская красота!

На свадьбе, о которой мы рассказываем, одна только была беда: у молодых не гармонировали года. Жениху — пятьдесят пять, невесте — двадцать пять.

Но ничего. Возраст не помеха, целуются на свадьбе хорошо.

Поцеловались, а кто-то и спросил жениха:

— Дермидор Дермидорович, а как же ваша дорогая Надя?

— Какая Надя? — ошеломленно переспрашивает жених.

— Надя! Ваша жена!.. У которой — Гриць, Петрик, Катя и Варя!

Ох какие каверзные люди! Спросили и весеннюю свадьбу испортили…

КАК ГОЛОВА ГОЛОВЕ ГОЛОВОЙ ГОЛОВУ ПРИГНУЛ И СТУКНУЛ

Рассказ наш короткий и простой. Просто и начинаем: в одном хорошем селе и на виду у хороших людей на дверях клуба довольно долго висел замок. Маленький. Новенький. Кругленький.

Висит и висит. И никакой мороки. Приехала кинопередвижка — замок сняли. Уехала — замок повесили.

Со временем кто-то спохватился.

— Братцы! — закричал. — Почему это на дверях уважаемого сельского культурного учреждения висит маленький замок? Давайте, — говорит, — прицепим большой! Тогда здоровенную железяку смогут увидеть не только сельские руководители, а и районные. А если протрет глаза, то сможет узреть и сам голова — председатель правления клуба. У меня, — говорит, — есть предложение: к клубному фасаду большой замок приладить!

Приладили. Хоть удивляйтесь, говорим, хоть не удивляйтесь, а большой замок первым заметил отец пресвитер. На мотоцикле подкатил, радостно висящую железяку поцеловал и молитвенно прошептал:

— На тя уповаю. Виси, благодетельная железяка. Просили тебя, о боже всевидящий, сотворить чудо, и ты, милостивый, соблаговолил: в культурном селе культурную единицу развалил. Слава в вышних богу! Аминь!

Вдруг — бах! — телеграмма. Нам сообщали: «На клубные двери два замка привинтили. Спасайте!..»

Мы сразу куда? В районный отдел культуры. Имели намерение караул кричать. Но нас тронули за рукав. Звеньевая из того села смекнула.

— Что вы, что вы! — крикнула. — Какая вам разиня такую странную телеграмму бухнула? Пишет — два замка на дверях висят? Ей-богу, он не туда глазами смотрел.

— А в чем дело? — спрашиваем.

— А в том… На нашем клубе уже три месяца не только замков, но и самих дверей нет!

Поехали мы тогда на место происшествия. В самом деле — село хорошее, цветущее. Хаты чистенькие, улицы ровненькие. В селе есть больница, школа-десятилетка, электростанция, радиоузел… А клуба нет. Собственно, есть, но он набок накренился.

Бросились к дверям — нет! Двери для курятника забрали. А окна с рамами, по строго установленному лимиту, знакомым раздали.

Мы к людям — почему, что, как?

— Да как же, — говорят, — второй год небесные воробьи на сцене летают. Славословно декорации обрамляют…

Пошли мы к голове сельсовета, а с ним направились к голове колхоза, а потом к голове потребительской кооперации и уже все вместе бодро двинулись к голове правления клуба.

Собрались и, как водится у добрых людей, сели за круглый стол.

Первым произнес речь голова сельсовета:

— Товарищи! Обещаю клуб отремонтировать. Уверенно говорю: наш клуб засияет огнями, зазвенит песнями и музыкой заиграет. Клянусь, сельсовет поможет!

Голова колхоза выразительнее обещал и громче кулаком по столу стучал:

— Клуб, товарищи, наше духовное украшение! Без обмана скажу: мы в зал стулья поставим, сцену оборудуем, окна вставим… Библиотеке две комнаты выделим, читальный зал отгрохаем… Натопим, аж… аж… Аж окна засмеются.

Голова кооперации скромнее обещал:

— Книг для библиотеки приобретем. Журналы и газеты выпишем. Пусть люди читают, пусть знания приобретают.

Приятную речь произнес и голова правления клуба:

— Замки я немедленно снимаю и на веки вечные в мешкотару прячу!

Короче говоря, все головы клуб на ноги искренне поставить обещали и свои клятвенные обещания сполна в протокол записали.

Прошел день, неделя, месяц… Один месяц, другой… Получаем из того же села удивительное письмо. Пишут:

Вот какие фокусенции случаются, когда на клубных дверях огромные замки болтаются.

Вы спрашиваете: в каком это селе такое диво случилось?

Да в каком? Поищите… Может, и в вашем районе такое чудное и грустное бывает.

ПУСТЬ РАСТЕТ!

1

Так вот, значит, взяли мы лопаты да и накопали ямок. Порядочно накопали. И много, и хорошо, и глубоко.

Посадили в те ямки молоденькие деревца. Засыпали корешки землей и сказали — точка! Пусть растут!

Принялись деревца… Замахали веточками, затрепетали листиками. Вверх начали тянуться стройные ростки.

А чтобы ни коза, ни поросенок или еще какая-нибудь скотина с копытцами туда не полезла, эти деревца предусмотрительно огородили новенькой, крепкой оградой.

Пусть никто не скачет и зеленых веточек не ломает!

Пусть молодое дерево растет, расцветает!

Кажется, на этом пункте можно и закончить наше деловое заседание. Так нет же, есть еще такие завзятые ораторы, которые провозглашают: «озеленить», «посадить», «охранять», «будем заботиться», «будем следить», а выскочив за порог, обо всем этом начисто забывают и со всего разгона начинают через ограду перескакивать.

Прыгают по «текущим делам»…

Во многих городах и селах нашей великой Советской Украины чудесная молодежь густо насадила каштаны, и тополя, и берестки… Посадили, оградили и написали: «Ходить и лазить через ограду не рекомендуется».

А вот нате вам, Клеопатра Серафимовна, солидная дама с солидной походкой, ножками топает к универмагу и, простите, шпарит прямо через ограждение.

— Клеопатра Серафимовна! Выше ногу поднимайте — дерево сломаете!

А Клеопатра Серафимовна выше не может поднять — мода не позволяет. И трещит ограда, и падают на землю веточки, нежненькие, зелененькие.

А то еще и так бывает:

— Оксана! Эй, Оксана! Иди сюда! Сама иди и мешки тяни. Тут хоть какой-то тенек.

Мешком на тоненький ствол напирают. Да чего греха таить, порой и поясницей налегают…

А деревцо еще молодое, хрупкое — тресь!

— Тю!.. Я вроде не очень и налегала, а оно, вишь, треснуло.

Я слыхал, что тогда рекомендуется брать в руки вот тот сломанный дубок да и по пояснице. Раз вдоль, да раз поперек…

2

Что и говорить — факт! Много садят у нас молодых деревьев. И фруктовых, и берестовых… Но, по правде говоря, немало тех посаженных деревьев ломают и уничтожают…

Путешествовали мы как-то чудесными дорогами, что так густо промережили нашу великую Родину.

Ехали автобусом. Пречудесный агрегат автобус. Места мягкие, окна светлые. Смотришь сквозь автобусное окно и радуешься: колышется густая озимь, желтеет высокая рожь. Слева яблоньки вас встречают, а справа — вишенки.

Остановка. Выходят пассажиры напиться воды. Напились и увлеченно любуются природой: как много ягод растет у дороги! Маняще на веточке ветерок их качает, колышет…

А из садочка выходит дедусь. В руках длинная дубинка. И дубинка длинненькая, и дедок высокий. Симпатичный дедусь. Вежливо здоровается и тепло спрашивает:

— Здравствуйте. Дай боже счастливо ехать. Вы, извините, по каким делам? Шефы или экскурсия?

— Да мы… Водички сошли попить.

— Ах!.. Оно конечно… в дороге… Пейте на здоровьечко. Только вода вон, под вербами. Планировали колодец возле вишен… так… Оно ведь как вам сказать: автобусов много останавливается…

Не вышел бы тот симпатичный дедусь, не взял бы в руки дубинку — готово. Полезли бы в автобус и красненькие ягодки и зелененькие веточки.

К великому сожалению, в дороге ягоды рвут с ветками.

3

Много деревьев портят и по милости божьей…

Скажем, идет вербная неделя. Та вербная суббота, когда ломают и вербу, ломают и лозу.

Наломали. Связали. Понесли к церковке, святой водичкой побрызгали. Покропили. Покропленной вербой можно глушить свата или брата. Смело можно любому залепить по уху и:

— Не я бью, верба бьет!

Мне в молодости такой вот освященной вербочкой как дали по затылку, так я долго чесался. Никак не разберу — где вербы шумят, а где церковные колокола гудят.

А что делается на троицу? Ох и трещат тогда бедные деревья!

К образам надо? Надо. Поднавесы украсить стоит? Стоит. У ворот хоть маленький клен поставить надо? Надо.

Над свинарником пусть дрожит осина?

Э, нет, осина не годится.

— Алена! Осиной свинарника не украшай. Слышишь, Алена, осины не ломай! На осине Иуда повесился! Клен ломай!..

Мы, конечно, и за осину, и за явор, и за клен… И за грушу, яблоню, абрикос…

Не ломайте! Пусть растут!

ПАПА УЧИЛ СУБЪЕКТИВНО, МАМА — ОБЪЕКТИВНО

1

Слава богу, вырос. Стукнуло двадцать… Оглядываясь на пройденные бурные юношеские годы, честно скажу — школьные годочки весело пробежал. Проскочил — даже эхо по школе прокатилось. Все ходуном ходило.

Шумно садился за парту, шумно на ней подскакивал, штаны протирал, но нос вверх не задирал. Не задавался…

Сам не любил курносых, не любил и задавак.

Бывало, намекнет Жора: «Сема! Смотри не прозевай. Твоя жертва рядом. Гляди — у дверей торчит кривляка-задавака! Горячий… Пятерками чванится… Плесни на голову чернил, пусть остынет!»

Украдкой выплескивать чернильницу мне, верно, на роду написано. Плесну — до капли выплесну, и я не я, а рука не моя.

Ошеломленный чернильным ливнем, горделивый задира сразу каменеет. Вытаращит глаза и удивленно смотрит на потолок: из какой тучи на затылок брызжет густой фиолетовый дождь?

Он растерянно темные пятна трет-вытирает, а на нас с Жорой очередной стих находит: кому из задавак подложить самую замысловатую свинью?

2

В школе шум, гам, позвали отца. А отец по телефону передал резолюцию мамусе: «Выясни!»

Мой отец к оценке за поведение подходил административно и объективно. Снимал ремень а давал мне нюхать. Да еще и грозно шумел:

— Не тот конец нюхаешь! К этому кончику притронься носом!

Выполнив все эти воспитательно-семейные формальности, отец переходил на более ласковые тона:

— Садись, сукин сын, к столу. Люба! — звал маму. — Подай стаканчик… Пусть, глупенький, глотает и в науку с головой окунается.

Мама воспитательный вопрос ставила острее — более решительно:

— Товарищи педагоги! Чтобы мое дитя рубанок в руки брало? Доски строгало?.. Такое придумали! Это же нервы портит! Сердце расшатывает, одышку вызывает… Нет-нет! Не забывайте, у Семы особенный дар! Сема — фантаст, мечтатель! Он день и ночь мечтает стать каким-то таким… Выдающимся… Известным романистом или знаменитым футболистом… Сема уже теперь попадает мячом в окно третьего этажа. Это чрезвычайно способный ребенок!..

…Что? Курит папиросы «Казбек»? А вы, педагоги, для чего? Вас, уважаемые, спрашиваю. Разве вы не можете подсказать родителям, какой сорт табака лучше курить в таком возрасте? Я в этих дурацких табаках совсем не разбираюсь. А вы наставники, вы в курсе. Может, Семе и вправду деликатнее курить сигареты?

…Вино пьет? Боже мой! Прошу вас, поймите мать. Приходят гости, друзья… Разве мы можем изолировать мальчика от праздничного стола? Гости начнут деток славить, тост поднимать, а родители на дыбы, родного сына станут взашей гнать? Вы же педагог! Это же психологически угнетает парня! Господи! Вы любого доктора спросите: виноградное некрепленое вино советуют даже в манную кашу лить, детей от скарлатины им спасают. Коньяк мы, разумеется, не даем. Мы прекрасно понимаем: коньяк ученикам девятого класса не рекомендуется…

…До свидания! Извините! Не забывайте, я — мать! Я не позволю моему ребенку копать силосные ямы…

3

Спасибо папочке, благодарствие и мамочке: помогли — с девятого в десятый перескочил.

Вот тогда, в десятом классе, я впервые погладил по спине живую корову.

Послали нас на практические работы в село. Поехали мы в колхоз всем классом.

На дорогу нам собрали огромные мешки. Во-от такие! За весь курс десятилетней науки впервые довелось на собственном горбу такие тяжеленные мешки тащить.

Несли до самой станции. Правда, сбоку и наши мамы нести помогали да все уговаривали:

— Вы же, мальчики, не вздумайте коров доить! Будь они неладны! Да вы же молоденькие! Да вы же глупенькие! Да вы же нигде не бываете! Да вы же ничего не знаете!

Я и Жора в колхозе провели время в реконструктивно-технических дискуссиях. Дискутировали — скоро ли наступит всеобщая автоматизация. Надавил кнопку — молоко. Нажал — сметана. Крутнул — котлеты, повертел — паштеты…

Включил радио, а репродуктор как загомонит, как закричит:

— Хлопцы! Может, вам еще и по сто грамм налить?

4

Двадцатые именины. Именинным вечером, как всегда, заправлял Жора. Сказано — артист. Артистически взобрался мне на плечи, и я лошадиным галопом дважды прокатил его вокруг стола.

Чудесный кросс. Аплодировали. Только Галина, моя симпатия, воздержалась. Я слышал, как она сестре Наде шепнула:

— Так и твой братик любит кататься на шее родителей.

Странная девушка, не разумеет красоты жизни. Не чувствует нежных струн моей романтической души.

Да и в самом деле: разве это поэзия — рубанком строгать, лопатой землю копать? Породили отец и мать — пусть чтут, пусть рожденного кормят. Это закон природы.

Бабуся — моя первая защитница.

— Куда вы его, — говорит, — на работу выпроваживаете? Он еще не наигрался.

Скажет и шелестящую ассигнацийку незаметно ткнет:

— Внучек, поди развейся!

Распречудесная старушенция! Частенько выручает.

Именинный вечерок заканчивали солянкой. Солили холодное пиво. Проклятая соль и подвела — рассолила и разварила основных правофланговых гостей.

Первым окосел Жора — свалился. С разгона лбом ударился о пол. Колени подогнул, спину согнул, но сознания не потерял, продолжал славить именинника на четвереньках…

Ох и Жора! Ай да мастер. Ползал и звонко мяукал, лаял, мычал и хрюкал. Мастерски имитировал визгливого поросенка.

Утром соседи спрашивали бабусю:

— Спиридоновна, когда это вы купили поросную свинью?

5

С Галиной у нас почему-то все чаще начали возникать конфликты. Каверзная девушка — идет против нашей компании. Нет-нет, да и уест, да и кольнет.

На крыльце спорили — может ли у двадцатилетнего парня рассохнуться десятая клепка?

— Я возражаю — анатомия совсем ничего о сухих клепках не упоминает.

— А ты, — говорит Галина, — чаще в анатомию заглядывай. Побольше книжек читай.

— Не думай, Галя, — говорю, — не думай, что я не читаю. Я в книжечки заглядываю.

— Почему же ты тогда пьешь? Почему нос дерешь?

— У меня, — говорю, — такая красота: штаны коротенькие, а нос длинный.

— Работать можно и в коротких штанишках.

— Не могу, Галочка! Не могу работать. У меня на работе кружится голова.

— Глупости мелешь! Труд — благородное дело. Труд освежает голову.

Сказано — переучилась. А как я тебя, Галочка, уважаю. Люблю. Я каждое утро твои русые косы высматриваю вот здесь, на крыльце. А ты смеешься, издеваешься.

6

Девичьи очи — непростая сила. Влияют… Повлияли и на меня чудесные карие глаза Галины. Уговаривала-уговаривала и уговорила: дал слово — брошу лодыря гонять. В субботу пойду на работу.

Галина тепло взглянула и нежно пожала руку.

Но снова не сдержался — товарищи подвели.

Как-то Галина остановила. С лекции шла. Спешила. В руках несла какой-то сверточек.

— Галя! — говорю. — Здравствуй!

— Здравствуй! — ответила. — Ты снова пробку проглотил?

Я стал в позу виноватого и прошу:

— Галинка! Выслушай, пожалуйста! Выслушай внимательно. Так и так, — говорю, — рвался… вырывался… упирался…

Говорю и беру Галинку за руку. Не дает. Вырывает. Тогда я зашел с тыла. Вежливенько обнял за талию.

Грубиянка! Вытащила из пакета селедку и как стеганет соленой рыбиной по моим губам!

Бедненькие, на всю улицу звонко чмокнули.

7

Семейные свары не дают спокойно дохнуть. Сестра Надя против веселых вечеров. Бабуся и мамуся — за. Отец держался нейтралитета, а в последнее время начал сдавать, начал и сам на меня наступать.

— Что мне на службе скажут?.. В персональное дело запишут! Да! Точно, влепят… — И ко мне: — Что ты натворил, бездельник!

Сварливую, затхлую атмосферу первой разрядила моя добренькая, родненькая мамуся. Сунула десяточку и ласково шепнула:

— С богом, Сема. Успокой свои нервы…

Нервы я всегда успокаивал в ресторане «Полтава».

Вот где хорошо лечить нервную систему!

8

Вчера батенька и сестрица Наденька встали на дыбы, решительно запротестовали: никаких выпивонов, никаких закусонов.

Пришлось нашей веселой компании удариться в конспирацию. В дровяном сарае немедленно созвали конспиративное совещание.

На совещании присутствовали: я, Жора и вольный художник Прокопий.

На повестке дня стоял только один вопрос — в какую дерезовую чащу переходить.

Выступали: вольный художник Прокопий, Жора и я.

Постановили единогласно: горло промачивать за речкой Ворсклой, на окраине, в зеленой роще. В том местечке, которое носит историческое название Копылы.

Вот там нас в летний погожий вечер и застукали…

Началось с малого. Начали мерить, у кого длиннее патлы — у художника или у Жоры, моего друга и кореша.

Опрокинули первую рюмаху, померили — у Прокопия! Выпили вторую, померили — у кореша!

Что за наваждение! Льем, пьем, меряем и не можем разобрать: почему то у одного, то у другого космы удлиняются?

Заподозрив со стороны вольного художника какую-то каверзу, Жора сказал:

— Прокопе! Ты мне рога не наставляй!

— Хулу порешь! Разве не видишь — темно!

Темпераментный Жора не стерпел:

— Ах, тебе темно? Дай-ка я засвечу!

Кто кому первый засветил, кто кого первого за космы схватил — не рассмотрел.

Все трое разобрались во всем, когда попали в рай… в раймилицию.

Глянули — у каждого под глазами светят пестрые фонарики. Небольшие, но разноцветные: синенькие, красненькие и зелененькие.

Впервые в своей жизни я взялся за трудовую метлу. Метелочкой улицу подметал.

Галинка каждое утро навещала. Поздоровается и тихо шепнет:

— Сема! Ой, Сема! Милый мой друже! Помни — кто напрямик кочует, тот дома не ночует.

9

Метла натрудила руки — отдыхаю. Пятый день отлеживаюсь дома.

Какая красота — домашние хлопоты. Подают, убирают… Теплота и внимание… Умоют, причешут, еще и зеркальце под самую мордочку подставят. Посмотрю, цмокну губами и повернусь на другой бок. Роскошествую… Лежу, не встаю.

А вокруг моей особы и метушня и беготня. Несут то, подносят другое. Хлопотливая бабуся заговорщицки подмигивает и под подушку засовывает что-то стеклянное.

— Внучек! Целебное! Потяни для бодрости духа!..

Ох, бабусенция! Очаровательный ты мой предок! Потянул то, что и надо, — эликсир с перцем. Выше сорока градусов…

Потяну — посплю. Посплю — потяну. Ей-богу, лучшая житуха, чем в детских яслях!

Кликну: «Маман, подай! Маман, убери!» А мать как мать — не знает, на какую и ногу ступать.

10

Ура — радостная новость! В мою тихую келью нежданно-негаданно влетел Жора в сопровождении прекрасной Феи.

Щебетливая пташечка! Бегает, ласточкой по комнате порхает.

Что значит, элегантная девчонка! Умеет ценить женскую красоту. На одной ножке скачет и кокетливо в зеркальце заглядывает. То подправит бровки, то подмажет губки…

Мамусю и бабусю Фея очаровала. Надю, Галю — нет. Они искоса поглядывали и немым взглядом спрашивали: с какой ветки эта сизоокая пташечка слетела?

Скромных студенток я прекрасно понимаю: их разбирала скрытая зависть. На модной Фее одних чертиков прыгало штук двенадцать. На серьгах, браслетах…

Серебряное портмоне и то лукавым украшено. Мастер выгравировал классическую сценку: возле посудника черт Солоху искушал…

Что и говорить — модница! Знает, какими штучками-мучками распалить огонек зависти у наивных провинциалок…

Коротенько опишу колоритный костюм молодой попрыгуньи.

Платье а-ля модерн — нежные девичьи ножки плотненько облегали мальчишечьи брючки. А фигурка какая тонюсенькая!.. Фея зеленым поясом так затянулась, так засупонилась, что, ей-ей, трудно представить, как она, бедняжка, дышит. Прическу мои друзья носили разнофасонную: Фея — хвостом вверх, Жора — хвостом вниз.