Когда Лоза, Лозка, родное дитё, заплетая лукошко из вымоченных, влажных прутков, повела кистью, и на мизинце у неё полыхнул огонёк, Тая едва не вскрикнула. Огнь! Огневицу дочке намаяло!
На языке сразу стало кисло, а в груди тяжело, тошно. Ладно бы что другое прилипло. Да хоть Птичий Бог в ухо клюнул! Думала, Хлябь мужнина сущим наказанием является, так вот тебе, дура, подарочек. Огнь!
– Лозочка! – позвала Тая.
Булькнул, погружаясь в воду, только что намытый горшок.
– Да, мамочка!
Лозка подскочила к лавке, к корыту на табурете, полному грязной посуды. Востроносенькая. Коса растрепалась. На мизинце её так и закручивались рыжие лепестки.
– Сядь.
Тая подсадила дочку. Подвижная Лозка заболтала ногами. Тая постаралась, чтобы голос её звучал ровно, доброжелательно.
– Доченька, откуда у тебя это?
Она взяла Лозку за руку и отстранила мизинец с пылающим ноготком от остальных пальцев.
– Огонёк?
– Да, огонёк.
– Красиво, да? – заглянула в глаза Лозка.
– Красиво, но и опасно, – мягко сказала Тая. – Помнишь, мы говорили с тобой про нехорошие вещи?
– Он совсем не жжётся! – запротестовала Лозка.
– Это пока.
– Мамочка, ты потрогай!
– Ты знаешь, что такой огонёк делает с человеком?
– Он же смешной!
Тая добавила в голос строгости.
– Ты никак в печь смотрела?
Дочь вытаращила серые глазёнки.
– Нет, мамочка! Я помню, что нельзя.
Она замотала головой, коса обмахнула плечико.
– Такой огонёк, – сказала Тая, – если его вовремя не укротить, пробирается к человеку в грудь, к сердцу, – она коснулась расшитого ворота Лозкиной рубашки, – и жжёт его до кости. Но перед этим берёт над ним власть, и тогда случаются большие пожары на земле, в таких сельцах, как наше, и в лесах. От них нет спасения.
Лозка посмотрела на пляшущий огонёк.
– Он такой маленький. Как он переберётся в сердце?
– По руке, – сказала Тая. – Огневица пустит крохотный росточек, и он сначала прорастёт в кисть, потом поднимется к твоему локотку, попадёт в плечо, а уже оттуда пустит корешок в сердце. Ты этого хочешь? Хочешь однажды поджечь папу, меня, бабушку?
– Нет, – прошептала Лозка.
– Тогда погаси его.
Тая приподняла дочку, чтобы она перебралась на её колено поближе к корыту.
– Окунуть? – спросила Лозка, глядя на горла кувшинов и горшков, торчащих над мутной водой с островками пены.
– Всю руку.
Лозка сморщила нос.
– Вода грязная.
– Ничего, – сказала Тая, – мы потом каждый пальчик вытрем. Опускай.
Дочка выдохнула, словно собиралась нырнуть с головой, и утопила в корыте мизинец.
– Погас огонёк? – спросила Тая, стараясь рассмотреть, как Лозка полощет руку.
– Сейчас.
Лозка вынула пальчик. Притухший огонёк, оказавшись на воздухе, тут же заплясал вновь.
– Видишь?
Тая постаралась, чтобы голос не дрогнул, а сама уже думала, к кому бежать. К Жолчу, что с Водяником дружен, или к Мокону-Морознику? Или к Берину, что с городом связь держит? Может, городские и помогут.
– Мамочка!
Лозка зажала нос ладошкой.
– Что?
– Ты пахнешь!
– Это потому, что беспокоюсь. Держи пальцы в воде.
Тая спустила дочку на пол, проследила, чтобы та не вынимала руку, и шагнула к окну. Створка скрипнула, впуская свежий весенний воздух.
– Так лучше?
Лозка закивала.
– А долго держать?
– Не знаю. До возвращения отца.
Ветерок качнул занавески, шевельнул связки сухой травы, чужицы и шустика, горлянки и пыцы. Тая налила воды в деревянную миску поглубже.
– Вот, – сказала, – переложи руку сюда.
– Холодно.
– Ничего.
– Я уже ни одного пальца не чувствую!
– Держи!
– Что случилось?
Кетола пошевелила носом, принюхиваясь. Пахло плохо, пахло горечью и мертвечиной.
– Бабуль, это мама пахнет, – отозвалась Лозка.
– А почему?
Кетола вывалила в короб у дверей собранный в подол картофель.
– Вот, – внучка, на мгновение вынув руку из миски с водой, показала пляшущий на мизинце огонёк.
Кетолу качнуло.
– Огневица!
– Она не жжётся, – сказала Лозка.
– А Тая где?
– Здесь я, мама.
Тая вошла в комнату, и запах, несмотря на отрытое окно, стал гуще. В руках у неё белела тонкая полотняная лента.
– И когда? – спросила Кетола.
– Сегодня, – сказала Тая и наклонилась к дочке: – Сегодня огонёк выскочил?
Лозка неуверенно кивнула. Большими чёрными ножницами Тая раскроила ленту, раздвоила её с одного конца, смочила обрез в миске.
– Давай руку. Замерзла?
– Чуть-чуть.
– Не ёрзай.
Тая замотала мизинец дочери, подвязала тугой узел. Кетола вытянула табурет из-под стола, со скрипом уселась на него всем своим тяжёлым телом, сбила с пальцев, с голых предплечий проросшие веточки.
– Смотри-ка, – произнесла она со вздохом, – почитай, полгода в рост не шла, а тут на тебе.
– Это весна, бабушка, – сказала Лозка.
Мизинец у неё, куколкой завёрнутый в серое полотно, отстоял от остальных. Будто отщепенец. Огонька не было.
– Это не весна, – сказала Кетола, – это у меня как у мамы твоей.
– И ты зазеленеешь? – спросила Лозка.
– Я тебе дам – зазеленею.
– Всё, намочи ещё раз, – подтолкнула дочь к миске Тая. – Как станет подсыхать, смачивай снова. Обязательно! Поняла?
– Да.
Лозка окунула мизинец.
– Ну-ка, дай посмотреть, – сказала Тая. – Есть огонёк?
– Нету.
– Тогда бери лукошко и беги наверх.
– А во двор?
– Нет.
– Но, мамочка…
– И миску возьми. Нам с бабушкой поговорить надо.
Лозка надулась.
– Как будто это я виновата!
Она сгребла прутья, лукошко, у которого едва заплела донце, и громко, обиженно затопала из комнаты к лестнице на чердак.
– Что делать будем? – спросила Кетола.
– Подождём Исмара.
– Никто ещё не знает?
– Нет.
– И хорошо.
Кетола оборвала новые, прозрачные ростки с рук. Лозка спустилась, хмурая, взяла миску и показала замотанный мизинец.
– Видите?
– Видим, – кивнула Тая.
Перед Исмаром долго проветривали.
– Я успокоилась, –приговаривалаТая, – я успокоилась. Не пахнет?
– Чуток пахнет. Смотри-ка, лезут и лезут.
Кетола надёргала уже горку ростков и веток. Горка лежала на столе, усыхая и съёживаясь, сея вокруг мелкие чешуйки.
– Может, взять телегу и в город? – спросила Тая.
– Уж там-то обрадуются, – кивнула Кетола, поднимая короткий рукав, чтобы выдернуть угнездившуюся на плече ветку. – Что они знают, городские? Только и умеют, что прятаться за каменными стенами. У них, поди, не то что от огневицы, от безобидной сонницы животы прихватывает.
– Так ведь, мам, вроде лечат.
– Много ты видела вылеченных-то? Помоги-ка, не ухватиться.
Тая подошла к матери. Вместе они вывернули корявый древесный сучок, проклюнувшийся из живого тела. Кетола смахнула ладонью кровь.
– Вот напасть!
Шаги Исмара в сенях заставили одну сгрести ветки в подол, а другую – испуганно порскнуть к корыту с посудой.
– Та-ак… – протянул Исмар, тенью застыв на пороге.
Со звоном бухнулся в угол топор. Исмар прошёл к столу, плечистый, заросший, расстегнул грязный покров, сверкнул зеленью глаз, стукнул пальцем по столешнице, словно проверяя её крепость.
– Ну!
Тая вздрогнула от звука.
– Исмар.
Мужчина огляделся, словно впервые видел комнату. Лицо его под щетиной заходило недовольными буграми.
– Лозка где? На дворе не видел.
– Наверху, – сказала Тая.
– И что ей там делать? Что-то учудила, да? Запах стоит, будто у нас кто-то сдох. У нас ведь никто не сдох?
Исмар посмотрел на жену.
– Хуже, Исмар.
– Чего?
– Огневица!
Тая сказала и тут же накрыла рот ладонью. Мгновение Исмар стоял, а затем одной ногой вдруг провалился по колено под пол. Словно доска под ним размякла и уступила его весу. Плеснуло грязной болотной жижей.
– Исмар!
– Погоди, – не двигаясь, сказал Исмар. – У Лозки?
Тая кивнула.
– Огнь на мизинце, – сказала Кетола.
– Понятно, – сказал Исмар и провалился второй ногой.
Вот же Хлябь проклятущая! Его бросились вытаскивать, но он и сам, опомнившись, отмахиваясь от протянутых рук, тяжело выкарабкался из жижи.
–Прочь!
Хрипло дыша, Исмар лёг на пол около образовавшейся дыры. От штанов натекла лужа. Тая опустилась на колени рядом. Кетола вернулась к табурету, занагибалась, собирая разлетевшиеся ростки.
– Что делать будем? – тускло спросил Исмар, остановившимся взглядом буравя небелёный потолок.
– Я думала в город ехать, – тихо сказала Тая.
– Угробят там Лозку нашу, – возразила Кетола. – Руку отхватят – это уж точно. Не посмотрят, что под огневицей мизинец один.
Исмар шевельнул щекой.
– Узнает кто, дом сожгут.
– В Койбасы ехать надо, – сказала Кетола. – К дичкам. К Юке Многоглазой. Уж если кто и сможет огневицу вывести, то она.
– А если нет?
– Тогда уж что? Тогда в город.
– Лозка! – Исмар сел. – Покажи-ка отцу свой огонёк!
Башмачки дочери (подслушивала?) споро выстучали звонкую дробь по ступенькам. Коса назад, замотанный мизинец вперёд.
– Папочка, смотри!
Телегу и лошадь взяли у Кнутеков. Поля и огороды у них были уже распаханы, поэтому помочь в нужде дорогим соседям Кнутеки согласились с радостью. Тем более, что Исмар явился не с пустыми руками – приволок круглящийся кочанами мешок прошлогодней капусты и говяжий окорок. Отговорился, что хочет проведать родственников. Вроде как дядя Вейкут при смерти. День туда, день там, день обратно. Три дня, в общем. И никаких скачек, никакой спешки, мы с понятием, что Листвянка для этого не приспособлена.
Выехали под вечер. Сразу за околышами, чтобы не вызывать подозрений у тех же Кнутеков, свернули на Старую Тую, а когда родное Изволье скрылось за холмами и жидким лесом на вырубках, где-то за Кривым ручьём встали на «дикую» дорогу. То есть, ведущую прямиком к шатрам удалого народца.
Дички не снимались с места уже третий год, и стоянка даже обзавелась собственным именем. Никто не знал, что такое Койбасы, но все повторяли: за Койбасы, на север от Койбасы, не доезжая до Койбасы. При этом никто не знал, что это значит, а дички лишь посмеивались, но не объясняли.
Всю дорогу Лозка держала палец в наполненном водой кувшине. Ей даже стало казаться, что мизинец давно уже отвалился. Не чувствовалось, есть он, нет его. Пошевелишь – вроде и есть, а задумаешься – не другие ли это пальцы за своего братика отдуваются?
– Не вынимай, – строго сказала Тая, заметив, что Лозка так и порывается вытащить руку из кувшина.
– Я проверить.
– Терпи.
Телегу трясло. Дорога шла через лес, колеса то и дело подскакивали на корнях. Небо горело закатом. Может быть от него Лозка и подхватила огневицу?
Исмар правил. Кетола, подгребя сено, обняла укутанную в платок внучку, зашептала на детское ушко:
– Юка Многоглазая всё исправит. Ты только не бойся её, страха не показывай. Они – дикие, своим напастям укорота не дают.
– А у неё что, много глаз, если она Многоглазая? – спросила Лозка.
– Много, – ответила Кетола. – Одни слепые, другие всё видят, третьи спят.
– Это – как мама пахнет?
– Почти.
Лозка ткнулась в шею Кетолы горячим лбом.
– Бабушка, мне всё равно страшно, – выдохнула она.
– Мне тоже, – сказала Кетола.
Когда лес раздвинулся, на фоне серой, теряющей зыбкие очертания земли и тёмного, с последними рыжинками неба забелели шатры дичков. От шатра к шатру цепочками тянулись огоньки, в стороне чуть слышно звенела лютовань, за полотняными стенками мелькали, плясали, ходили тени – человеческие и другие, мало на них похожие.
– Может, зря? – глядя на тени, спросила Тая.
– Увидим, – хмурясь, сказал Исмар.
Кетола растормошила Лозку. Та зевала и булькала рукой в кувшине. Исмар развернул телегу, выпряг и загнал Листвянку под широкий, пустой навес. От шатров тем временем отделились три, нет, четыре огонька. Сколько не всматривайся, не разберёшь, кто спешит тебе навстречу. Хорошо б дичок-человек.
