«Блаженны те, кто открывает уши для слов умерших…» — утверждал Леонардо да Винчи. Я скоро умру.
Мне уже под семьдесят… Число символическое: по библейским наблюдениям это — предел человеческой жизни. Немногие за этот рубеж переваливают. Поэтому мало надежды, что мне удастся извлечь из своей обширной памяти все то, что имеет личный, а также и более общий интерес. Надо было раньше приняться за это дело, но все не выходило: работа и повседневные заботы мешали. Для этого надо свободное время, сосредоточенность и спокойствие духа. Ничего этого у меня не было, — всегда я была занята двумя, тремя и более делами. Нет этих благоприятствующих условий и сейчас, но время не ждет, смерть не за горами, и как-никак надо приниматься: что сделаю, то сделаю.
Лично я придаю большое значение мемуарной литературе: поскольку речь идет о личных переживаниях — она освежает факты и события с внутренней, субъективной стороны, придает им личный смысл и оценку, которых, для полноты картины, нельзя игнорировать; а поскольку дело касается фактов, лиц и событий внешних, то точное и умелое их воспроизведение или описание лицом, достаточно беспристрастным, наблюдательным и поставленным в выгодные условия для наблюдения — представляют значительной ценности материал для общественной истории своего времени — в большем или меньшем объеме. Но солнце отражается и в малой капле воды, а истина — ив маленьких людях и событиях.
Как я живу?
Живу, окруженная книгами, как сторож кладбищенского колумбария, где захоранивают урны; стоит мне протянуть руку, и я коснусь праха чьего-то чужого опыта; огромная исповедальня, наполненная какофонией смерти, мертвый хор, что вопиет и взывает в пустыне времени, причитает и скулит, хихикает, брюзжит, шепчет, кричит и стонет, умоляет выслушать его ради избавления от вечных мук… Dixi, et anima теа salvavi![1]
Однако, чтобы спасти свою душу, недостаточно просто выговориться. Нужно, чтобы тебя кто-то выслушал.
Мой выбор остановился на Феликсе Дзержинском по многим причинам. Его жизнь полна парадоксов. В своих многочисленных письмах и дневниках он оставил множество ценных данных, бросающих яркий свет на его характер и образ жизни. Сверх того, благодаря с одной стороны почитанию, возбужденному им в своих соотечественниках-коммунистах, с другой стороны — ненависти, возбужденной им среди эмиграции и всего прогрессивного человечества, о нем накопилось много биографических данных. А самую большую роль в выборе сыграла моя личная встреча с Дзержинским.
Я начала свои воспоминания 27 февраля 1968 года. В этот день скончалась Софья Дзержинская (в девичестве Мушкат). Известие о ее смерти побудило меня взяться за перо.
Берлин, 1968 г.
Гертруда Стаф.
В сентябре 1918 года мне было 14 лет. Мы с мамой жили в Швейцарии, в Берне. Круг наших знакомых был ограничен: в основном эмигранты из Польши (как и мы с мамой). Мне часто доводилось бывать в семье Стефана и Марии Братманов. Стефан работал первым секретарем в недавно открывшейся в Швейцарии советской дипломатической миссии. Там же работала Софья Дзержинская.
Я в ту пору совсем не думала о политике, можно сказать, — вообще мало думала. Но была наблюдательна.
Мы сидели за вечерним чаем в меблированной комнатке маленького пансиона, где вместе с Братманами жила Софья Дзержинская с сыном Ясиком. Неожиданно за окном послышалась мелодия из оперы Гуно «Фауст». В тот момент меня удивил не свист, а то, как насторожилась Дзержинская. Мне трудно описать выражение ее лица… На нем ясно прочитывалось, что в следующую секунду произойдет что-то невообразимое. Так и случилось.
— Феликс! Это Феликс! — крикнула Зося и бросилась в прихожую открывать дверь… Стефан и Мария удивленно переглянулись, не понимая, в чем дело.
В следующую минуту Софья Сигизмундовна, плача от счастья, ввела в комнату пожилого мужчину. Он был страшно худ и наголо брит. Братманы едва узнали Феликса. Не было ни пышных волос на голове, ни усов, ни знакомой «козлиной» бородки.
Появление Дзержинского в Берне было для Братманов полной неожиданностью. После минутного замешательства они горячо обнялись и расцеловались.
— Как ты мог здесь очутиться?
Феликс Эдмундович приложил палец к губам и тихо произнес:
— Перед вами Феликс Доманский. А прибыл вполне законным путем, у меня здесь дела в советской миссии.
Братманы вскоре удалились в свою комнату. Феликс Эдмундович долго всматривался в спящего Ясика, и Софья Сигизмундовна видела, как он взволнован и растроган. На меня не обращали внимания, я незаметно у шла.
Утром Ясик с громким плачем спрятался от Дзержинского.
— Ясик, дорогой мой, подойди же обними своего папу! — звала Софья Сигизмундовна.
— Это не мой папа, мой папа Дерлинский, — твердил Ясик.
Мальчик знал отца только по фотографиям, и поэтому с трудом удалось уговорить его подойти к бритому дяде, так непохожему на сложившийся в детской голове образ.
А меня напугало отсутствие передних зубов у Дзержинского. Мелодия из «Фауста» оказалась старым условным сигналом, которым Зося и Фелек извещали друг друга о приходе.
Ясик признал отца. А когда Феликс вручил сыну привезенный из Берлина металлический конструктор «Мекано», тут уж радости Ясика не было предела. Еще бы, это была первая дорогая игрушка в его жизни, да к тому же подаренная отцом.
Всей семьей они уехали из сырого, сумрачного Берна в Лугано, славившийся здоровым климатом и чудесными видами. Представляю, как Дзержинский заново переживал счастье своего второго свадебного путешествия (о первом, что было в Татрах, они вспоминали с Зосей у Братманов).
Счастье и отдых недолговечны. В конце октября Дзержинский выехал из Швейцарии через Берлин в Москву.
5 ноября германское правительство порвало дипломатические отношения с Советской Россией и выслало из Германии советское посольство. 9 ноября отрекся от престола Вильгельм II. Монархия в Германии пала.
11 ноября революция в Австро-Венгрии привела к падению монархии Габсбургов.
Напуганное революциями в Германии и Австрии, швейцарское правительство выслало советскую дипломатическую миссию. Разрешено было выехать только тем, у кого были дипломатические паспорта.
Той же ночью у Софьи Сигизмундовны и Марии Братман полиция произвела обыск. Перед домом поставили людей, совершенно открыто следивших за каждым их шагом. Софья Сигизмундовна осталась без работы, оборвалась связь с Феликсом.
Я никогда больше не видела Дзержинского. Может новая встреча произойдет, но уже не в этом, а в ином мире. Ждать осталось недолго.
Моя мать тяжело заболела, я ухаживала за ней, день и ночь молила Пана Бога, чтобы Он послал ей здоровье. Болезнь матери, страх потерять единственного близкого человека изменили меня. Я стала много думать о смерти и бессмертной душе, управляющей всеми поступками человека. Тогда же мне случайно попалась в руки книга о путешествии души святой Феодоры. Книга была на русском языке, я с трудом читала ее, но сюжет был созвучен моим собственным мыслям.
Преподобная Феодора рассказывала о разделении души и тела: «Трудно, конечно, описать болезнь телесную и те мучения и страдания, какие переносит умирающий… как люта разлука души и тела, особенно же для таких грешников, как я! Когда настал час моей смерти, я вдруг увидела множество злых духов, которые, став у одра моего, вели возмутительные разговоры и зверски посматривали на меня… Вдруг я увидела двух ангелов в образе светлых юношей: весьма благообразных, покрытых золотыми одеждами… Они приблизились к одру моему и стали по правой стороне… Вот наконец пришла и смерть. Она налила чего-то в чашу… поднесла мне испить и затем, взяв нож, отсекла мне голову… Смерть исторгла мою душу, которая быстро отделилась от тела, подобно тому, как птица быстро отскакивает от руки ловца, если он выпускает ее на свободу.
