Лазурная стезя шла через гиблый лес. Деревья стояли в черной воде, зависали наклонно, лежали поперек. Неторная дорога над болотом пролегала по насыпи, украшенной в честь месяца мая голубыми и белыми цветами. Куда она приведет?
Было ли мне указание или видение? Было настойчивое, хоть и необъяснимое как сон…
В месяце мае ходи да ходи. Я много ходила. Дороги не спрашивала — у кого спросить? Пустынно в этих местах. Но однажды пришла, увидала с другого берега широкой долины несколько черных изб на высоком холме, озеро внизу. А вокруг — «все знатко». Эти слова я вспомнила, говорил мой отец, рассказывая о временах, когда меня еще не было. Он путешествовал по Валдаю с моим будущим старшим братом. На берегу озера Волго говорил с местным стариком, и тот сказал, обведя широкий окоем: «От нас все знатко…». А мой четырехлетний брат, купаясь, прыгнул с крутого бережка и — то ли хлебнул воды, то ли ушибся о дно. Бросив беседу, отец кинулся и вытащил его, но будущий брат был в обмороке. Отец ужаснулся, что это конец, и в замешательстве сунул ребенку в рот кусок сахара. Через некоторое время старший брат показал, что он прососал дырочку в сахаре. Тогда краска вернулась в лицо отца…
Лет пятьдесят прошло с тех пор. Наверно, по той же одноколейке ехали они в эти края. Из тех времен вилась дорожка? И привела…
Поднялась от реки — вот оно, место мое!
Было пусто, на улице никого, кроме одной бабы посреди бурьяна. Она стояла не двигалась, как приросла. Я спросила, не продается ли в деревне дом. «Не, девка, домов тута нет». Я не хотела уходить, стала показывать пальцем — а этот дом, а этот? — «Эт рази дом? Уже и крыша проваливши. Нюрка Слёзка жила, умёрши таперь. Печка еще при ней вся опала. Тута Капустник был, приезжал из Лук. Пять годов уж не приезжат. Жив ай нет? Да что эт за така невзабольшна изба! А где я стою, сгоревши дом с мужиком зараз». Рассказывая унылые истории про избушки, стоящие хороводом, поворотилась она — как вдруг из-под большой юбки выскочили трое козлят. «Тама тёпло им». Я прицепилась к словам про Капустника, она ответила, что «Капустник взял дом после Филихи у Преда за бутылку. Пред всё сам знат».
Я сходила еще за пять километров к Преду, он поглядел на меня рыбьими глазами и сказал: «Живите». Стала жить.
Впереди крик: «Нельзя».
Позади: «Воротись».
И тиха лишь стезя,
Уводящая ввысь.
Не по ней ли идти?
Может быть не греша,
На лазурном пути
Станет птицей душа.
Из прежней жизни приходили письма — на центральной усадьбе колхоза была почта (пока не сгорела).
Меня звала моя другая жизнь, и голос ее звучал так:
«Любезная сердцу моему, желаю радоваться! <…>
Очень много всего. Одно выберу. На одном этом покажу, что нынешний разрыв меж нами пространственный нисколько не означает невнимания памяти или чувства, но мысли и дело о тебе…
…С С. М. мы задумываем осеннюю программу, и я высказал, а он согласен, что главная там партия никем кроме тебя исполнена быть не может. Готовь себя (ведь он предвидит, что от главного ты склонна будешь отказываться, а я того же боюсь, но хотел бы, чтобы, напротив, почувствовала ты ее как некий дар судьбы и нас). Это твой знак — Весы — . Итак: лирический герой — это ты. После того, как музыкальный пролог расставил всех участников, звучит Бас, возвещающий первую строку изреченья Весов: «Миры утверждают миры!», и как эхо отвечает ему зодиакальный хор… <…>
И тут в симфонии выступаешь ты, уже слышимо глаголющая душа, лирический герой…
О, Мать-Природа, бытие твое
Во мне хранимо волей тайной.
Ее пылающим огнем прокалены
Все устремленья духа,
Родящие во мне самосознанье,
Во мне самой плодотворящие меня.
(Перевод выполнен только что в специальном расчете на тебя, но это ужасно непросто — перевести Р. Ш. для твоей эстетики…) <…>
После этого — диалог на Земле. Но ты не выключаешься из действия. Высказанное только что в слове и жесте ты продолжаешь повторять одними лишь жестами… И вот, в симфонии с тобой, беседует Человек и Бог переулков: <…>
Человек:
Земля — подножие усталости моей.
Шум лета моего, ты позади,
И смерти час перед глазами.
Мой Бог, я видел на песке твои босые отпечатки
И жить остался, чтобы умереть.
Бог переулков:
Один ты здесь, один.
Не я ли оградил тебя от сновидений
И не позволил вечно лету летовать.
Побудь один, созрей для умиранья.
Человек:
Себя лишь узнаю в твоих речах.
Но где же я, коль все слова твои?
Бог переулков:
Ты — это я!
Я — это ты.
Следующая часть композиционно является репризой первой.
Хор:
Устремляют существ существа
Исторгать поток становленья
В наслажденьи покоем миров.
Твои слова (если не захочешь поправить):
Ах, вновь раскрылись для меня
Моей души живые дали,
И властна я, загадку жизни разрешив,
В лучах душой накопленного Солнца
Сияньем мудрости дарить
И сбыться надлежит мечте,
Уже оставленной надеждой».
Та, городская жизнь не шла, а катилась. Было много людей. За мной заходили, несли папки с нотами и провожали. После занятий несли ноты и цветы. Улыбки, подарки, взгляды со значением, праздники. Цветы не умещались в руках. Слезы юных, кто прощался у подъезда, торжество тех, кто приглашался (приглашал себя) в дом. Поднимаюсь к себе наверх — там народ. И каждый раз такая страшная блаженная усталость — нет сил чай пить! А от меня еще чего-то ждут…
Я преподавала музыкальное движение взрослым и детям. Что это было? Гармонический танец, музыкальная пластика — не мое изобретенье — Мастера. Мне с детства преподанное, размягчившее меня как глину в пальцах, но и закалившее в четкой форме, как античный сосуд. Многие сотни или даже тысячи людей, как и я, благодарили и благословляли судьбу за встречу с Явлением и не хотели с ним расставаться с детства и до старости. После смерти Мастера моим собственным продолжением дела был музыкальный театр. Он расцвел на той же почве, как цветок на высоком стебле.
Это длилось уже довольно долго, и все было прекрасно, но что-то не так уж прекрасно.
От меня хотели того, чего я не знала. Стало понятно, что я никуда не двигаюсь, а со мной стоит и томится вся эта прекрасная жизнь.
Вот письмо, без подписи. Судя по первой строчке, пишет молодая девушка.
Я к вам пишу…
Зачем? Не знаю…
В потоке будней смутно различаю
Где ночь, где день,
Где брат, где друг —
Темно…
Но страж моей души
Вдруг пробуждается во мне:
(Или юноша?)
Ты лжешь! Мельчайший из людишек!
Стишками глупыми пытаешься
Лишь вымолить улыбку или взгляд…
…Ничтожество! Напрасны все старанья.
Бери ж сполна плоды своих забот
И красный рот закрой —
Твой крик подобен рыку…
…И путь один:
И все-таки девушка…
Стань нужной ей, забудь себя.
— Я не могу, не в силах!
— Забудь! Иного нет пути.
Зачем я вам пишу?
Не знаю.
Ночь.
Подписи нет, но я, немного подумав, понимаю кто: сама искренность и непосредственность.
Не улыбайся, читатель. Сказано, что писала ночью. Ночь — не день. И все это не облегчает бремени любви. Юношеские крайности. Не думай, что это забавно. Это серьезно.
Вот и еще одна, школьница, провожает меня. Едем в метро, она не спускает с меня глаз, ждет момента заплакать, дойдя до подъезда.
Я сказала ей в ухо (было шумно): «Мы с тобой уедем далеко». Она поглядела, и было видно, что хоть и обожает, но не верит. Взрослые легко обманывают детей. Пришлось сказать еще: «Я всегда делаю то, что обещаю». Это был экспромт. Кто говорил за меня? Она опять не поверила, а я попала в ужасную зависимость от своих слов. Дальше уже невозможно было думать — что? Надо было думать — как? Почему не своя судьба и не судьба родных детей? Вот так весы…
Расскажу еще и о другом. В одной приятельской семье муж был диссидент, его жизнь проходила в лагере строгого режима. Жена с сынком колотилась об жизнь в Москве. Он, потеряв счет времени в карцере, назначил себе день смерти и уже умирал, но в тот день умер Брежнев. Вышло, что Брежнев его в этом деле заменил. Друга моего вытащили на свет Божий и чуть живого вернули семье с «минусами», то есть с условием проживания в местностях, удаленных на 101 км от больших городов. «Вот тебе, интеллигент гнилой, гад принципиальный, вся страна, минус места интеллигентные».
