На шхуне "Чайка", принадлежавшей капитану Вильсону, только что закончилась в Нортфлите погрузка цемента для Бритльси. Каждый вершок в трюме был загружен. Цементная пыль придавала бородатым лицам моряков свирепый вид, что совершенно не соответствовало их настроению, и эта же пыль в виде заправки примешалась к многочисленным составным частям вкусного паштета, жарившегося к обеду. Когда вымыли палубу, и шхуна снова стала чистенькой и нарядной, штурман подумал о собственном туалете. Стояло жаркое майское утро, и к разгоряченному добродушному лицу штурмана прилипли крупинки цемента, забившиеся в усы, в бороду и в волосы. Юнга принес деревянную чашку с теплой водой и положил рядом на поручни кусок желтого мыла и полотенце. Штурман с довольной улыбкой следил за приготовлениями, потом снял рубаху, подпоясался подтяжками и старательно, с шумом и плеском начал мыться. Трижды сменил воду благодетельный дух — кстати, находившийся в том возрасте, когда не особенно заботятся о собственной чистоте, пока штурман не был вполне удовлетворен. Докрасна натерев лицо и шею полотенцем, он спустился в свою каюту, чтобы переодеться. Он вернулся на палубу, пообедав в одиночестве: шкипера не было на борту. Команда тоже отобедала, и матросы лениво курили.
Штурман набил трубку и молча курил.
— Я поставил капитанский обед в духовую, сэр, — проговорил повар, высовывая голову из камбуза.
— Ладно, — ответил штурман.
— Странно, куда это капитан девался в такое время, — продолжал повар, не обращаясь ни к кому, но искоса поглядывая на штурмана.
— Да, странновато, — подтвердил штурман, бывший, очевидно, в добродушном настроении.
Повар вышел из кухни и, вытирая мокрые руки о грязные парусиновые штаны, подошел поближе и растерянно поглядел на берег.
— Он самый лучший шкипер, с каким я когда-либо плавал, — медленно проговорил он. — Не заметили ли вы, сэр, что он что-то расстроен в нынешний рейс? Я ему говорю, когда он собрался на берег, что у нас нынче к обеду паштет, а он говорит: "Ладно, Джо", да таким голосом, как будто я сказал "картошка" или "вареное мясо", или "хорошая погода", сэр!
Штурман покачал головой, выпустил огромный клуб дыма и лениво следил за его исчезновением.
— Мне в голову приходит: не насчет ли нового груза он старается, — проговорил толстый старый моряк, подошедший к повару. — Поглядите, до чего он стал наряжаться. Капитан парохода — и то похуже будет!
— Куда там, капитану парохода, Сэм, — подтвердил третий матрос, который подошел поближе, ободренный мирным видом штурмана. — Не думаю, чтобы он за новым грузом ходил. Цемент хорошо оплачивается.
— Он не насчет груза… — послышался тонкий, но уверенный голос.
— Ты убирайся, — проворчал старый Сэм, — Мальчишка, а вмешиваешься в разговор старших. Еще чего не хватало!
— Куда же мне убираться? Я на судне везде могу быть, — захорохорился юнец.
Матросы только было двинулись к нему, но поздно! Дремлющее чувство дисциплины проснулось в штурмане, и он вскочил, разъяренный.
— Ах, вы!.. — крикнул он. — Посмотри, пожалуйста, на эту чертову команду — все как один человек тут! Пожалуйте в кают-компанию, джентльмены, не угодно ли вам рюмочку коньяку да по сигаре. Весь сброд с кубрика расселся тут и сплетничает о шкипере, как кучка прачек. И курят еще, черт их дери, курят! Нет, когда шкипер вернется, пусть поищет себе новую команду или нового штурмана. С меня хватит. Порядки, как на барже! Юнга — единственный настоящий моряк из вас всех. — Он свирепо зашагал взад и вперед по палубе.
Повар исчез в камбузе, а два матроса засуетились у бака. Маленький виновник всей этой бури, вовсе не желавший попасть в нее сам, спрятал свою трубку в карман и стал оглядываться, не найдется ли работы.
— Иди сюда! — строго приказал штурман. Мальчик подошел. — Что это ты сейчас сказал насчет нашего шкипера?
— Я сказал, что он не из-за груза ходит на берег, — ответил Генри.
— Много ты знаешь! — отрезал штурман. Генри почесал ногу, но промолчал.
— Много ты знаешь! — повторил штурман совсем безнадежным тоном. Генри почесал другую ногу.
— Чтобы я больше не слышал твоей болтовни о делах твоего начальства, — сурово проговорил штурман. — Слышишь?
— Есть, сэр, — смиренно ответил юнга. — Конечно, это не мое дело…
— Что не твое дело? — небрежно спросил штурман.
— Шкиперские дела…
Штурман отвернулся взбешенный, и, услышав заглушённый гогот из кухни, подошел туда и смотрел прямо повару в глаза минут пять. За этот короткий промежуток времени он успел открыть, что кухня была самой грязной дырой под солнцем, а повар — грязнейшим из существ, когда-либо готовивших еду. Поделившись своими открытиями с поваром и доведя его до полнейшего отупения, штурман отошел и снова напустился на матросов. Когда они отвечали, он ругал их за нахальство, когда молчали — за тупоумие; наконец, одержав над ними полную победу, сошел вниз, а рассерженные матросы, убедившись, что он не вернется, обрушились на Генри.
— Будь ты моим сыном, — проговорил Сэм, тяжело дыша, — я бы тебя лупил до бесчувствия.
— Будь я вашим сыном, я бы утопился, — весьма резонно ответил Генри.
Отец Генри неоднократно имел возможность убедиться, что Генри был достойным сыном своей мамаши, а мамаша обладала язычком, который славился не только во всем Уэппинге, но даже пользовался известностью в отдаленном Лаймхаузе.
— Нечего искать дисциплины на судне, где шкипер не позволяет пальцем тронуть юнгу, — сумрачно заметил Дик. — И для малого это плохо.
— Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне, ребята, — обидно-покровительственным тоном проговорил Генри. — Я прекрасно сумею сам о себе позаботиться. Вы видели разве когда-нибудь, чтобы я пришел с берега такой пьяный, что пытался бы, влезть в трюм, не открыв люка? Разве это я купил пачку фальшивых билетов? Разве это я?..
— Нет, вы только послушайте, — и Сэм побагровел от гнева. — Пусть меня повесят, но я его…
— А не ты, так я ему покажу! — зарычал Дик, для которого фальшивые билеты были больным местом.
— Юнга! — заорал штурман, высунувшись из кают-компании.
— Иду, сэр! — и Генри вежливо откланялся. — Извините. Я, к сожалению, не могу больше остаться с вами. Нам со штурманом надо кое о чем побеседовать.
— Придется мне уходить на другое судно, — проговорил Дик вслед маленькой юркой фигурке, сбегавшей по трапу в кают-компанию. — Я никогда еще не был на судне, где юнга делает все, что ему вздумается.
Сэм покачал головой и вздохнул.
— А ведь, кроме этого, на судне все так идет, что лучше и желать нечего.
— Что с ним будет, когда он вырастет? — Дик даже растерялся при мысли о всех возможностях.
— Нехорошо по отношению к мальчику так его распускать. Ведь одна добрая порка в неделю и ему принесла бы пользу, да и нам, пожалуй, тоже.
Генри спустился в каюту и ждал, что скажет штурман.
— Где шкипер? — спросил тот, прямо приступая к делу.
Генри обернулся и взглянул на маленькие стенные часы.
— Ходит взад вперед по улице в Гревзенде, — ответил он предупредительно.
— Ты, кажется, стал ясновидящим, — покраснев, проговорил штурман. — А зачем он там ходит?
— Чтобы увидеть, как она выйдет.
Штурман, очевидно, с трудом сдерживался.
— А что он сделает, когда она выйдет? — спросил он.
— Ничего, — убежденно сказал "ясновидящий". — А чего вы ищете? — беспокойно спросил он, видя, что штурман встал с сундука и, подняв крышку, роется в нем.
— Веревку, — прозвучал ответ.
— Ну, зачем же вы меня спрашивали? — слезливо заторопился Генри. — Ведь я сказал правду! Он ничего не сделает. Он никогда ничего не делает, а только глядит.
— Ты что хочешь сказать, будто ты меня не морочишь? — крикнул штурман и схватил Генри за шиворот.
— Идите, посмотрите сами, — сказал Генри.
Штурман выпустил его и растерянно уставился на мальчишку, припомнив внезапно тысячу странностей, которые он подметил в шкипере.
— Иди, приведи себя в порядок — строго приказал он. — И помни: если окажется, что ты меня дурачишь, я с тебя шкуру сдеру.
Юнга не заставил себя просить. Он вылетел на палубу и, не обращая внимания на издевательства матросов, начал мыться и одеваться с тщательностью, какой у него никогда в жизни никто не подмечал.
— Что случилось, паренек? — спросил повар, которого любопытство так и разбирало.
— О чем вы говорите? — с достоинством спросил Генри.
— Да вот… моешься и всякое такое… — простодушно сказал повар.
— А ты разве никогда не моешься, грязная свинья? — деликатно спросил Генри. — Ты, наверно, думаешь, что твоя стряпня тебя делает чистеньким?
Повар сжал кулаки и, не замечая плагиата, пробурчал что-то насчет того, что пусть его повесят, но…
— Мы со штурманом выйдем прогуляться, Сэм, — заметил юнга, натягивая фуфайку. — Пожалуйста, будьте повнимательней и не балуйтесь тут. Ты можешь помочь вот ему чистить сковороды, если тебе нечего делать. Только не слоняйся без дела.
Появление штурмана помешало Сэму выразиться по-настоящему, и он, вместе с остальными, молча смотрел, как те двое сошли на берег. Видно было, что Генри шел, гордо подняв голову. Но относилась ли его гордость к спутнику или к собственной умытой персоне, — нельзя было разобрать.
— Полегче!.. Иди тише, — пропыхтел штурман, вытирая раскрасневшееся лицо платком. — Куда ты так несешься?
— Если мы не поспешим, мы можем опоздать, — возразил Генри, — и вы будете говорить, что я все врал.
Штурман больше не возражал, и они продолжали быстро шагать, пока не дошли до маленькой тихой улицы на окраине Гревзенда.
— Вот и он! — и Генри торжествующе указал на фигуру мужчины, медленно прогуливавшегося в конце улички. — Она там в школе, учительницей, что ли. Вот они выходят.
Из домика в отдаленном конце улицы показалась маленькая девочка с книжками и связкой нот, а за ней высыпали другие девчушки, разбегавшиеся попарно и по трое в разные стороны.
— Есть хорошенькие, — заметил Генри, одобрительно поглядывая на проходивших девочек. — А вот и она идет! Не могу сказать, чтобы лично мне она была очень по вкусу.
Штурман с большим интересом разглядывал приближавшуюся барышню. Он увидел хорошенькую девушку, с милыми серыми глазами, ярким румянцем, вызванным, может быть, шкипером "Чайки", который на почтительном расстоянии следовал за ней и старался изо всех сил скрыть свое смущение при виде неожиданно появившихся моряков.
— Алло, Джим, — небрежно проговорил он.
— Алло! — с деланным удивлением сказал штурман. — Кто бы мог подумать, что вы окажетесь здесь!
Шкипер, не удостаивая ответом это лицемерие, пристально глядел на Генри, пока с приветливо ухмылявшегося лица мальчика совершенно не стерлась улыбка.
— А я тут гуляю потихоньку, — медленно проговорил шкипер, обращаясь к штурману.
— Ну, до свиданья, — пробормотал тот.
Шкипер кивнул головой, повернулся и продолжал свою "тихую прогулку" в таком темпе, что штурману стало жарко от одного его вида.
— Ему придется приналечь, чтоб догнать ее, — глубокомысленно заметил штурман.
— Он ее не догонит, — сказал Генри. — Он никогда ее не обгоняет. А если и обгонит, так только пройдет да глянет на нее одним глазком. Вечером он пишет ей письма и никогда их не посылает.
— А ты почем знаешь?
— Потому что я заглядывал ему через плечо вечером, когда ставил посуду в шкаф.
Штурман остановился и пристально посмотрел на своего юного, но подающего большие надежды спутника.
— Пожалуй, ты и через мое плечо иногда заглядываешь? — спросил он.
— Да вы никогда никому, кроме своей жены, не пишете, — небрежно заметил Генри. — Вот только еще иногда своей матушке. По крайней мере, я других писем не видел.
— Ты скверно кончишь, дорогой мой, — глухо проговорил штурман. — Скверно, очень скверно…
— Просто не пойму, куда он их девает, — продолжал Генри, не задумываясь над своим мрачным будущим. — Ей он их не дает. Наверно, у него не хватает смелости. Ух, до чего жарко!..
Они снова спустились к реке, и штурман нерешительно задержался у дверей маленькой пивной, приоткрытая дверь и посыпанный песком пол приглашали прохожего зайти.
— Ты бы справился с бутылкой джинджера?[1] — спросил штурман, поддавшись соблазну.
— Нет, — коротко ответил Генри. — не справлюсь. Я уж лучше выпью то же, что вы для себя заказали.
Штурман улыбнулся, вошел первым, заказал "освежающего" на двоих и подмигнул хозяину пивной, когда этот весельчак налил полпинты пива в квартовую кружку и подал Генри.
— Вы бы сдули пену, сэр, — заметил трактирщик, когда Генри, мрачно заглянув в кружку, кивнул штурману и погрузил свое маленькое лицо в оловянную махину. — Ведь иначе у вас все усы будут в пене.
Мальчик поднял лицо и, вытирая губы рукой, пристально посмотрел на обидчика.
— Если только усы от этого не станут рыжими, ничего! — спокойно ответил он. — А потом, едва ли от этих помоев может что-либо статься…
Он быстро вышел, и штурман за ним. Хозяин так и остался стоять, вытирая одной рукой прилавок, а другой машинально поглаживая свои рыжие усы.
И пока он придумывал подходящий ответ, те двое уже окончательно скрылись из виду.
Шкиперу Вильсону было жарко и от быстрой ходьбы и от злости. Он продолжал погоню, но те несколько минут, которые он потратил на милую болтовню со своим помощником, оказались для него роковыми. Он и прежде часто отмечал с большим сожалением быстроту походки своей "жертвы", особенно в те минуты, когда он почти набирался храбрости, чтобы заговорить. Сегодня он только успел увидеть, как она исчезла в палисаднике маленького домика, и как-будто нарочно изо всей силы застучала в дверь. Она скрылась в доме в тот момент, когда он подошел к калитке.
