Перевод Александра Жовтиса
Раскройте эту небольшую книжку — и на вас повеет свежим, чистым воздухом. Вы в стране гор и океанского прибоя, цветущих груш и бамбуковой поросли. В этой стране век за веком слагают стихи, чтобы петь их под звуки лютни.
На дорогах и тропах прошлого вас встретят поэты. Иные из них скажут вам свои имена, другие улыбнутся вам, но не назовут себя: корейские поэты и поэтессы редко издавались отдельными сборниками и стихи их составляли безымянные антологии.
Поэты, творившие двести, триста и больше лет тому назад, поведут вас в крестьянские хижины, на ладьи рыбаков. Немногословные «сичжо» приобщат вас к трудовой страде народа.
Вы увидите девушку, настолько бедную, что у нее нет другой одежды, кроме тростниковой накидки; молодого влюбленного, бегущего босиком по запорошенным снегом горам в отдаленное селение, где живет его милая.
Вы услышите песни ревности и горя. Их главная тема — разлука. На все лады изливают свою тоску разъединенные сердца. Стихи о любви, вошедшие в настоящую книжку, — ее самые драгоценные жемчужины.
Немало стихов сложено корейскими поэтами о природе родного края. Это плоды созерцания, сосредоточенности, раздумий в уединении, столь желанном, особенно для стариков, в пору военных действий, смут и восстаний. В трудные времена озеро и луна, тростник и ласточка становились друзьями и собеседниками поэта-философа. В деревенской хижине отстаивалась и очищалась мудрость, чтобы высказаться потом в нескольких изящных и простых строках. Скромная ткань корейской поэзии, как золотыми нитями, пронизана мыслями высокой человечности.
Русский перевод не имеет возможности передать во всей полноте обаяние корейской лирики: у нас нет средств подчинить русский стих нормам иноязычного стихосложения, да это и не нужно — подобная попытка обречена на неудачу. Поэтому переводчику приходится идти окольными путями к поставленной цели, а цель — ввести русского читателя в атмосферу корейской поэзии, дать ему уловить в ней главное. И это главное удалось переводчику А. Л. Жовтису, выпускающему уже не первую книжку, посвященную поэзии страны Утреннего Спокойствия.
Мы мало знаем поэзию корейского народа, и появление каждой новой книги, посвященной ей, должно приветствоваться нами как ценный вклад в нашу культуру.
С. ШЕРВИНСКИЙ
Палку в руке держу я,
В другой — сосновую ветку.
От старости отбиваюсь,
Отмахиваюсь от седины.
Увы! Ни ту, ни другую
Не отгоню никак.
За дверью свеча оплывает, —
С кем она разлучилась?
Зачем проливает слезы,
Когда горит сердцевина?
Свеча эта напоминает
О том, что со мною случилось.
Когда бы мы на свет родились снова,
Ты — юношей, я — девушкой прелестной,
И, обменявшись чувствами своими,
Любили бы друг друга, как сейчас,
Тогда б ты поняла мои страданья
От своенравия любви девичьей!
Две пестрые бабочки вьются
Над огненно-красным цветком…
И в воздухе — все вдвоем,
И на земле — вдвоем.
И нам с тобою навеки,
На столетья — вдвоем!
Чем стану я после смерти?
Хочу на вершине Пынлая[1]
Стоять сосной величавой,
Зеленой даже в ту пору,
Когда с холодного неба
На землю падает снег.
Утку обозвал ты коротышкой,
Подшутил над цаплей длинноногой,
Белизну в вину поставил чайке,
Галку упрекнул — черна, мол, слишком!
Все не по тебе… Так, верно, сам ты,
Милый мой, — ни каша, ни похлебка.
Лишь слово написал я — и вздохнул.
Второе написал — слеза скатилась.
От слез начертанные тушью строки
В причудливый рисунок превратились…
О том, чего я написать не в силах,
Узнаешь ты из этого письма!
Всегда будь верен
Любви своей,
Всегда будь предан
Стране своей,
В борьбе за правду
Не уступай!
Вниз посмотрю — внизу синеет речка,
Вверх посмотрю — там горы зеленеют.
Столичной пыли облака густые
Сюда не доберутся никогда.
В краю родном мне светит ясный месяц,
И в сердце поселилась тишина.
Зачем ты передал письмо с чужим?
Ты лучше б сам пришел ко мне, любимый!
Чужой — любви чужой не понимает,
Но он становится причастным к ней…
Письму, что мне вчера принес чужой,
Могу ли я поверить безоглядно?
Как прекрасен этот край озерный,
Только мы с моей любимой знаем…
Облетает персиковый цвет,
Лепестки на гладь воды ложатся,
И на их весеннее круженье
Смотрят молодые рыбаки.
Не бойся, белая чайка, —
За птицами я не охочусь.
Попал я в немилость к вану[2]
И вот брожу без приюта.
Печальный и одинокий
Ищу участья и дружбы…
Что мне за дело — цветут ли цветы,
Плачет ли в роще кукушка,
Если нам с милым любовь суждена,
Если я встречусь с любимым!
Кто там заплакал и что зацвело —
Нет мне до этого дела!
Ты приходишь, как гром весенний,
И, как молния, исчезаешь.
Дождик так, прошумев, умолкнет,
Тучка так, набежав, растает…
А в душе, как в осенний вечер,
Все окутано серым туманом.
Зачем ты меня покинул?
Быть может, тебе не слышно,
Как стучит мое сердце?
Быть может, его заглушили
Пересуды людские?
Скажи — откуда беда?!
Знаю — когда умру я,
Станет душа кукушкой.
Там, среди гор пустынных,
Под яшмовою луною
Я закукую тихо —
И он услышит меня!
Мне говорили — в мире много есть
И зелий тайных, и мечей волшебных.
Но нет смертельной для любви отравы
И нет меча, чтобы убить любовь.
Пока не умерла — тебя люблю я…
Меня ударь мечом! Меня убей!
Покамест эта утка-коротышка
Не стала длинноногим журавлем,
Покамест эта галка на заборе
Не стала белой цаплей у ручья,
Покамест все, как было, остается, —
Живи и жизнью наслаждайся вволю!
Не надо мне соломенной циновки —
Могу присесть и на опавших листьях.
Не зажигай сосновую лучинку —
Взойдет луна, и станет здесь светло.
А что вино плохое — не тревожься.
Другого нет — давай какое есть!
Кто объяснит, как выглядит любовь?
Она кругла? А может, угловата?
Какой она длины и ширины?
Какая мера для нее годится?
Быть может, и невелика любовь —
Но где ж ее конец? И где начало?
Красивы губы у тебя и зубы,
И хороши глаза, и строен стан.
Когда сидишь, стоишь или проходишь,
Я понимаю лишь одно: меня
Родители твои в виду имели,
Когда на свет тебя произвели!
Кончается вечер, и ночь наступает,
И ночь наступает, а милый уходит,
А милый уходит, и я заболею,
И я заболею, и, верно, умру я,
И, верно, умру я от горькой печали.
И ты это знаешь… Хоть на ночь останься!
Снег осыпает цветами
Вечнозеленые сосны.
Ветку сломав осторожно,
Милой ее принесу.
Взглянет она — улыбнется…
А потом они могут растаять!
Журавль витал в поднебесье,
Но раз на землю спустился,
Чтоб посмотреть, как люди
У нас на земле живут…
С него ощипали перья,
И больше он не взлетел!
Но если бы выросли перья,
Как прежде, крылья раскинув,
Журавль поднялся бы к небу
И крикнул бы людям так:
«Снова вижу отсюда
Широкий и чистый мир!».
Из тела своего построю лодку,
И по Хангану поплывет она
К тому селенью дальнему на взгорье,
Где милая моя теперь живет…
Как только лодка к берегу причалит,
Так сразу станет на сердце легко!
Из сердца вырежу двурогий месяц
И подниму его на небосвод.
За девяносто тысяч ли от дома[4]
Он встанет в окруженье тихих звезд
И ясным светом озарит селенье,
Где милая моя теперь живет.
Безумный «дровосек», что ты затеял?[5]
Зачем ты рубишь молодые сосны?
Настанет время — подпирать придется
Давно уже ветшающие своды
Большого королевского дворца…
Где ж ты тогда найдешь ему опору?!
О, если б мог я крыльями взмахнуть,
Подняться к небесам — и опуститься
Там, на вершине голубой Пынлая,
Где милая меня приветом встретит…
Быть может, я туда не долечу,
Но так не хочется мечты лишиться!
Старец, идущий с ношей,
Дай-ка ее возьму я!
Я молод и поднимаю
Даже тяжелые камни.
А ты свою старость тащишь —
Она тяжела и без ноши.
Пока родители живы,
Их почитай и помни:
Сожалений посмертных
Слушать они не смогут;
Оплакав их, не оплатишь
Неоплаченный долг.
Пусть гром над горами грохочет —
Глухой все равно не слышит.
Пусть яркое солнце в зените —
Слепой все равно не видит…
Правителям нашим угодно,
Чтоб были мы слепы и глухи!
Пускай цветут орхидеи[7] —
И мир ароматом полон,
Пускай облака проплывают —
И мир красотою полон,
Твою неземную прелесть
Разве забуду я?
Скитальческая молодость прошла,
Вернулся я под сень родного дома,
Где десять тысяч мудрых книг хранится —
Источник радостей непреходящих.
Что перед ними суетное счастье
Веселья буйного и славы жалкой?
Мне говорят, что люди измельчали —
Не стало добродетельных и мудрых.
Нет, мудрецы и праведники живы!
В святую правду эту верю я
И знаю: кто иначе говорит,
Тот просто лжет или душой порочен,
Цветы расцветают в весенних горах,
А месяц осенний ярко сияет.
Сменяется знойное лето зимой —
И так же проходит жизнь человека.
И коршун в полете, и рыба в воде,
И небо над нами — прекрасны и вечны.
Как удается вам, горы,
Всегда зеленеть, обновляясь?
Как удается вам, реки,
Всегда полноводными быть?
Жить бы и нам, не меняясь,
С душою всегда молодой!
Ночь ветреная зимняя длинна,
Без милого она еще длиннее.
Возьму-ка пополам ее разрежу
И половину спрячу до весны.
Приедет он — к короткой майской ночи
Добавлю я припрятанное впрок.
Ночь ветреная зимняя длинна.
Но кажется она еще длиннее,
Когда, одна под одеялом сжавшись,
Я милого к себе уже не жду…
А если обещал он, что приедет,
Раскинувшись в постели я лежу!
Я жду, я верна своему обещанью,
Но ночь на исходе, а ты не идешь.
Осенние листья едва зашуршали,
Я к двери — не ты ли прошел по двору?..
И листья сухие браню я, как будто
Они виноваты, что ты не пришел!
В любви я признаться не смела,
Но если захочет узнать он,
Горит ли огонь в моем сердце,
Как прежде, — ему передайте:
«Все в той же беседке, все в том же
Наряде — я плачу и жду!».
Никто не знал доныне, что на свете
Есть уголки, подобные Косану,
Где я построил камышовый домик,
Где нравится бывать моим друзьям,
Где я теперь, себя в Муи представив,
Читаю сочинения Чжу Си.[11]
I
Как ярко светит солнце над Кванаком.
Как хороша излучина Илгок!
Уже слетел туман с лугов росистых,
И горы выплыли на горизонте.
Кувшин вина перед собой поставив,
Под соснами сижу и гостя жду.
II
Весна в разгаре на Скале Цветенья.
Как хороша излучина Игок!
Я лепестки цветов бросаю в воду —
Пускай волна их за море уносит.
Не знают люди этих мест прекрасных —
Им вестью будет белый лепесток.
III
Шумит листвой зеленой Ширма Леса.
Как хороша излучина Самгок!
Здесь летом свищут и щебечут птицы,
Среди ветвей порхая вверх и вниз.
Здесь, веер свой раскрыв навстречу ветру,
Стоит сосна — и зной не страшен ей.
IV
Садится солнце за Сосновым Бором.
Как хороша излучина Сагок!
Вершины скал и сто закатных красок
На глади озера отражены,
И все темнее лес, все величавей…
И восхищением душа полна.
V
За рощицею — Ширма Перелеска.
Как хороша излучина Огок!
Шалаш я вижу, чистенький такой,
Как будто ключевой водой умылся.
Здесь мудрость древних можно постигать
И воспевать луну, ручей и ветер.
VI
Перед Беседкой Удочки есть заводь.
Как хороша излучина Юккок!
Мы очарованы зарей вечерней —
Рыбак на берегу, а в речке — рыба.
И лишь когда на небо выйдет месяц,
Собравши снасти, я домой пойду.
VII
В наряде осени Утес Кленовый.[12]
Как хороша излучина Чилгок!
В прозрачном инее стоят деревья,
Земля покрылась золотом листвы,
Сижу я у песчаного обрыва,
Я в долгое раздумье погружен.
VIII
В лучах луны сверкает Берег Лютни.
Как хороша излучина Пхалгок!
На лютне с украшением из яшмы
Старинные мелодии играю.
Теперь забыты звуки прежних песен,
И наслаждаюсь ими я один.
IX
У Сопки Мудрости прощаюсь с годом.
Как хороша излучина Кугок!
Оделись в белоснежные наряды
Утесы, валуны, обломки скал…
И разве кто решится утверждать,
Что нечем у Косана любоваться!
Все, о чем мы спорили когда-то,
Все, что делали, — давно забыто.
Таковы — увы! — дела людские,
Что не стоит их и вспоминать…
Лучше я, пока мне служат руки,
Подолью себе еще вина!
Высока, высока Тхэсан,[13]
Но не выше синего неба.
Кто упрямо шагает вверх,
Непременно поднимется в гору.
Но, твердя, что гора высока,
Не достигнешь ее вершины!
Зеленые горы не знают злословья,
Бурливые реки притворства не знают.
Хозяина нет у прохладного ветра,
Луной золотою нельзя торговать.
И с ними, забыв о богатстве и славе,
Свой век проживу я и мирно состарюсь.
