В оправдание мудрой русской пословицы: не родись ни умен, ни пригож, а родись счастлив, недавно появившееся имя г-на Фан-Дима{1} грозит сделаться знаменитым именем в современной русской литературе, благодаря вкусу, образованности, беспристрастию и добросовестности некоторых наших журналов, которые до седьмого неба превознесли водяную, детски несвязную и напыщенную повесть «Александрина»{2} – первый опыт г. Фан-Дима. «Два призрака» были превознесены ими только еще в виде извещений о появлении этого романа: что же будет в критиках и рецензиях о нем?..{3} А между тем «Два призрака» не только не уступают в пухлости и водяности «Александрине», но едва ли еще и не превосходят ее в этих качествах – уж тем одним, что вчетверо длиннее и пухлее ее. Эти «Два призрака» не что иное, как один призрак, и суть самое «призрачное» явление современной литературы – четырехтомный нуль, огромное вместилище слов без значения и фраз без содержания, длинный, утомительный рассказ о происшествиях и случаях, которых не бывает в действительности; вялое и бесцветное изображение людей, характеров и общества, которых не было, нет и не будет нигде, кроме холодного воображения бесталантных сочинителей.
Меркою достоинства всякого литературного произведения, претендующего на изображение действительности, должно быть его сходство с изображаемою действительностию. Посмотрим же, до какой степени г. Фан-Дим является верным живописцем современной действительности, которую он рисует в своих «Двух призраках».
Идеальный кирасирский офицер, Владимир Марлин, «страстно влюблен» в Агафью, или Агату Леновскую, преидеальную девицу редкой красоты, но и беспримерной глупости. Впоследствии оказывается, что она втайне «боготворила» идеального кирасира, а дурочкой только прикидывалась, вследствие добровольно данного ею обещания своему ревнивому жениху, Васильскому, бывшему любовнику ее матери, которая, умирая, взяла с ребенка Агаты клятву выйти за своего уже пожилого обожателя. Вот основа романа. – Скажите: где бывают такие девушки, которые дают и сдерживают слово играть в обществе роль дур? Где бывают женихи, которые, из ревности, требуют подобных условий от своих невест? Где бывают общества, в которых совершаются такие чудные истории? Видите ли, как проста и естественна завязка романа, как она в духе современного общества и как верно характеризует она современную действительность!.. Но далее: идеальная Агата тайно присылает к идеальному кирасиру письма, по добродушному убеждению автора, полные ума, чувства и женской прелести, и подписывается под письмами Ариэлем. Идеальный Марлин, любя Агату, влюбляется и в таинственного Ариэля и таким образом колеблется между «двумя призраками» до тех пор, пока дело не объяснилось в конце четвертой части и он не женился, вместо двух, на одном призраке. В первой и в половине второй части приплетена, ни к селу, ни к городу, какая-то Аменаида Гольцева – тоже «идеальная» женщина, страстно влюбленная в «идеального» Марлина. Это обстоятельство значительно увеличивает пухлую толщину и томительную скуку романа.
Сказав о содержании романа, укажем на некоторые частности его. Не угодно ли вам полюбоваться, например, картиною «большого света»?
После разных сцен на вечере у Аменаиды Гольцевой приезжает туда старый вестовщик и сплетник Гранитский и рассказывает обществу свежую новость о появившейся в Петербурге красавице. Дамы пристают к нему с вопросами, мужчины молча окружают его.
– Да-с, – продолжал Гранитский с самодовольною улыбкою, – мы кое-что успели узнать об этом дивном явлении. Красавица только что приехала из Тамбовской губернии; ей всего семнадцать лет; матери у нее нет, отец, Павел Игнатьевич Леновский, заслуженный суворовский генерал, тяжело израненный, и потому никуда не выезжает из дома. В собрание он отпускал дочь с теткой, с которой она (,) кажется (,) будет выезжать в продолжение целой зимы.
Марлин обнаруживает, что он знает Леновскую; его просят нарисовать обществу ее портрет.
– Я плохой живописец портретов, особенно на словах; потому и не смею взять на себя описания такой красавицы. Что же касается до ее ума и любезности, продолжал он запинаясь, то я еще так мало знаю Агафью Ивановну…
Вот именно язык «большого света»!..
Но «запинка» не долго продолжалась со стороны идеального кирасира; кто-то усомнился в красоте Агаты, – и Марлин воскликнул:
– Леповская прелестна – как любовь в первых мечтах юности, как робкое желанье, озаренное яркими, алмазными лучами надежды! Ее красота пышнее, роскошнее всего, что может выразить это слово, для нее – всякое сравнение немо и мертво! При первом взгляде на чудную девушку, Рафаэлевы мадонны перестают казаться идеалами; но когда взглянешь на нее в другой раз, когда встретишь ее чарующий взор, невольно усумнишься в ее земном существовании, и душа рвется спросить у милого виденья звучным словом Байрона: «Откуда ты?»
Владимир говорил, будто понуждаемый невольным чувством удивления; но, высказав свое мнение, вызванное только ошибочным перетолкованием его движения, он неожиданно замолк, и лице его снова приняло прежнее, задумчивое выражение.
Это – изволите видеть – большой свет! Так описывают большой свет те, которые знают его только по повестям Марлинского…
Характеров в этом романе нет: в нем всё призраки, которые говорят длинно, утомительно, надуто и плоско. Сам Марлин, что называется – просто глуп, и слава богу; его высокопарная дичь явно заимствована из «Милорда английского» и «Гуака, или Непреоборимая верность»{4}. Агата… но мы об ней не скажем ни слова, из уважения к ее твердой решимости слыть глупою, и, в оправдание этой благородной решимости, выпишем несколько слов из ее писем:
Я сейчас из Александрийского театра… Я видела m-me Allan[1] в трогательной роли la lectrice…[2] Исполнение прекрасно, я была в восхищении, плакала, но не забывала, что я в театре и что она актриса, – впрочем (,) кажется (,) актриса замечательная и любимая публикою.
Конечно, не решившись твердо играть роль глупой, нельзя восхищаться, плакать от игры артиста и в то же время не забыть, что он актер?.. Еще менее нельзя говорить холодно, предположительным тоном, что г-жа Аллан, кажется, актриса, замечательная и любимая публикою… Но смешнее и карикатурнее всех других действующих лиц романа – Петр Александрович Смельский, на котором автор хотел показать опыт своего комического дарования. Если прочие лица надуты и натянуты, то лицо Смельского плоско и тривьяльно, тогда как автор явно силился сделать из него умного, милого и достолюбезного чудака. – «Но я не хочу ее любить!» – говорит Марлин Смельскому. – «Не хочешь? вот это новость! Давно ли в твоей поэтической, художнической башке слова: любовь и воля стали ходить в одной упряжке? Ты не хочешь ее любить, прошу покорно! За что же такие немилости?» – Так отвечал Смельский Марлину.