Не куст, а с листочками,
Не рубашка, а сшита,
Не человек, а рассказывает.
Чёрный Ивашка,
Деревянная рубашка,
Где носом ведёт,
Там заметку кладёт.
Железный нос
В землю врос,
Роет, копает,
Землю разрыхляет.
Сидит дед,В
о сто шуб одет.
Кто его раздевает,
Тот слёзы проливает.
Среди двора стоит копна:
Спереди вилы, сзади метла.
Кланяется, кланяется,
Придёт домой – растянется.
Маленька,
Светленька,
Да весь мир одевает.
Летит орлица
По синему небу.
Крылья распластала,
Солнышко застлала.
Сам алый, сахарный;
Кафтан зелёный, бархатный.
У Иванова двора
Загорелася вода.
Всем селом пожар тушили,
А огонь не загасили.
Пришёл дедушка Фома,
Расседая борода.
Он народ погнал в овин[1],
Затушил пожар один.
Как Фома тушил пожар,
Он об этом не сказал.
Только слышно стороной:
Затушил он бородой!
Между небом и землёй
Поросёнок рылся
И нечаянно хвостом
К небу прицепился.
Из-за леса, из-за гор
Едет дедушка Егор.
Он на сивой[2] на телеге,
На скрипучем на коне,
Топорищем подпоясан,
Ремень за пояс заткнут,
Сапоги нараспашку,
На босу ногу зипун[3].
Ехала деревня мимо мужика,
Вдруг из-под собаки лают ворота.
Выхватил телегу
Он из-под кнута
И давай дубасить
Ею ворота.
Крыши испугались,
Сели на ворон,
Лошадь погоняет
Мужика кнутом.
КОШКА И КУРОЧКА
Кошка на окошке
Рубашку шьёт,
Курочка в сапожках
Избёнку метёт.
МЫШИ
Мыши водят хоровод,
На лежанке дремлет кот.
Тише, мыши, не шумите,
Кота Ваську не будите.
Вот проснётся Васька-кот,
Разобьёт весь хоровод.
ПЕТУШОК
Петушок, петушок,
Золотой гребешок,
Маслена головушка,
Шёлкова бородушка!
Что ты рано встаёшь,
Голосисто поёшь?
Ване спать не даёшь?
О РОДИНЕ
Для Родины своей ни сил, ни жизни не жалей.
Родина – мать, умей за неё постоять.
Где смелость, там и победа.
О ДРУЖБЕ
Нет друга – ищи, а нашёл – береги.
Все за одного, один за всех.
ОБ УМЕНИИ И ТРУДОЛЮБИИ
Делу время, а потехе час.
Учение – путь к умению.
Терпение и труд всё перетрут.
Семь раз отмерь, а один отрежь.
Без труда не вытащишь и рыбку из пруда.
Не учи безделью, а учи рукоделью.
Труд человека кормит, а лень портит.
О ЛЕНИ И НЕРАДИВОСТИ
Поспешишь – людей насмешишь.
Под лежачий камень и вода не течёт.
Не спеши языком, торопись делом.
Делаешь наспех – сделаешь на смех.
Скучен день до вечера, коли делать нечего.
Любишь кататься – люби и саночки возить.
На работу он сзади последних,
а на еду – впереди первых.
На дворе трава, на траве дрова.
Не руби дрова на траве двора.
От топота копыт пыль по полю летит.
Проворонила ворона воронёнка.
Бежит лиса по шесточку,
Лизни, лиса, песочку!
Ехал грека через реку,
Видит грека – в реке рак,
Сунул грека руку в реку,
Рак за руку греку цап.
У перепела и перепёлки пять перепелят.
Шли сорок мышей, несли сорок грошей;
Две мыши поплоше несли по два гроша.
Ай, чу-чу, чу-чу, чу-чу,
Я горошек молочу,
Я горошек молочу
На Ивановом току.
Ко мне курочка бежит,
Конопаточка спешит.
Ой, бежит она, спешит,
Ничего не говорит.
А из курочки перо
Полетело далеко,
Ой, далёко, далеко,
На Иваново село.
Конь ретивый[4],
Долгогривый,
Скачет полем,
Скачет нивой,
Кто коня
Того поймает,
С нами в салочки
Играет.
Начинается считалка:
На берёзу села галка,
Две вороны, воробей,
Три сороки, соловей.
Ой ты, зоренька-заря,
Заря вечерняя.
А кто зореньку найдёт,
Тот и вон пойдёт.
Конь ретивый
С длинной гривой
Скачет по полям
Тут и там.
Где проскачет он —
Выходи вон.
Палочка идёт,
Кого первого найдёт,
Тот за палочкой пойдёт.
Стоит град пуст,
А во граде куст.
Под кустом сидит старец,
У него в руках косой заяц.
У зайца во рту сало.
Не начать ли сначала?
Во борочке журавль да кулик.
На лужочке старушка и старик.
Накосили стожок сенца
И поставили у крыльца.
Не сказать ли сказку опять с конца?
Во борочке…
Жила-была коза, сделала себе в лесу избушку и нарожала деток. Часто уходила коза в бор искать корму. Как только уйдёт – козлятки запрут избушку и сами никуда не выходят.
Воротится коза, постучится в дверь и запоёт:
Козлятушки, детятушки!
Отопритеся, отворитеся!
А я, коза, в бору была;
Ела траву шёлковую,
Пила воду студёную.
Бежит молоко по вымечку,
Из вымечка по копытечку,
Из копытечка во сыру землю!
Козлятки тотчас отопрут дверь и впустят мать. Она их покормит и опять уйдёт в бор, а козлята запрутся крепко-накрепко.
Волк всё это подслушал, выждал время, и только коза в бор, он подошёл к избушке и закричал толстым голосом:
Вы, детушки, вы, батюшки,
Отопритеся, отворитеся,
Ваша мать пришла,
Молока принесла.
Полны копытцы водицы!
А козлятки отвечают:
– Слышим, слышим – не матушкин это голосок! Наша матушка поёт тонким голосом и не так причитает.
Волк ушёл и спрятался. Вот приходит коза и стучится.
Козлятушки, детятушки!
Отопритеся, отворитеся!
А я, коза, в бору была;
Ела траву шёлковую,
Пила воду студёную.
Бежит молоко по вымечку,
Из вымечка по копытечку,
Из копытечка во сыру землю!
Козлятки впустили мать и рассказали ей, как приходил к нам бирюк (волк) и хотел их поесть.
Коза покормила их и, уходя в бор, строго-настрого наказала:
– Коли придёт кто к избушечке и станет проситься толстым голосом и не переберёт всего, что я вам причитываю, – того ни за что не впускать в двери.
Только ушла коза, волк прибежал к избушке, постучался и начал причитывать тоненьким голосом:
Козлятушки, детятушки!
Отопритеся, отворитеся!
А я, коза, в бору была;
Ела траву шёлковую,
Пила воду студёную.
Бежит молоко по вымечку,
Из вымечка по копытечку,
Из копытечка во сыру землю!
Козлята отперли дверь, волк вбежал в избу и всех поел, только один козлёночек схоронился, в печь улез.
Приходит коза; сколько ни причитывала – никто ей не отзывается. Подошла поближе к дверям и видит, что всё отворено; в избу – а там всё пусто; заглянула в печь и нашла одного детища.
Как узнала коза о своей беде, села она на лавку, зачала горько плакать и припевать:
– Ох вы, детушки мои, козлятушки! На что отпиралися-отворялися, злому волку доставалися? Он вас всех поел и меня, козу, со великим горем, со кручиною сделал.
Услыхал это волк, входит в избушку и говорит козе:
– Ах ты, кума, кума! Что ты на меня грешишь? Неужели таки я сделаю это. Пойдём в лес, погуляем.
– Нет, кум, не до гулянья.
– Пойдём! – уговаривает волк.
Пошли они в лес, нашли яму, а в этой яме разбойники кашицу недавно варили, и оставалось в ней ещё довольно-таки огня.
Коза и говорит волку:
– Кум, давай попробуем, кто перепрыгнет через яму?
Волк прыгнул, да и ввалился в горячую яму; брюхо у него от огня лопнуло, и козлята оттуда да прыг к матери!
И стали они жить да поживать, ума наживать, а лиха избывать.
Вышла баба на поле жать[5] и спрятала за кусты кувшин с молоком. Подобралась к кувшину лиса, всунула в него голову, молоко вылакала; пора бы и домой, да вот беда – головы из кувшина вытащить не может.
Ходит лиса, головой мотает и говорит:
– Ну, кувшин, пошутил, да и будет – отпусти же меня, кувшинушко! Полно тебе, голубчик, баловать – поиграл, да и полно!
Не отстаёт кувшин, хоть ты что хочешь.
Рассердилась лиса:
– Погоди же ты, проклятый, не отстаёшь честью, так я тебя – утоплю.
Побежала лиса к реке и давай кувшин топить. Кувшин-то утонуть утонул, да и лису за собой потянул.
Бежала лиса, на ворон зазевалась – попала в колодец.
Воды в колодце было немного: утонуть нельзя, да и выскочить тоже. Сидит лиса, горюет. Идёт козёл, умная голова; идёт, бородищей трясёт, рожищами мотает; заглянул от нечего делать в колодец, увидел там лису и спрашивает:
– Что ты там, лисонька, поделываешь?
– Отдыхаю, голубчик, – отвечает лиса. – Там наверху жарко, так я сюда забралась. Уж как здесь прохладно да хорошо! Водицы холодненькой – сколько хочешь.
А козлу давно пить хочется.
– Хороша ли вода-то? – спрашивает козёл.
– Отличная! – отвечает лиса. – Чистая, холодная! Прыгай сюда, коли хочешь; здесь обоим нам место будет.
Прыгнул сдуру козёл, чуть лисы не задавил, а она ему:
– Эх, бородатый дурень! И прыгнуть-то не умел – всю обрызгал.
Вскочила лиса козлу на спину, со спины на рога, да и вон из колодца.
Чуть было не пропал козёл с голоду в колодце; насилу-то его отыскали и за рога вытащили.
Жили-были пузырь, соломина и лапоть[6]; пошли они в лес дрова рубить, дошли до реки, не знают: как через реку перейти? Лапоть говорит пузырю: «Пузырь, давай на тебе переплывём!» – «Нет, лапоть, пусть лучше соломинка перетянется с берега на берег, а мы перейдём по ней». Соломинка перетянулась; лапоть пошёл по ней, она и переломилась. Лапоть упал в воду, а пузырь хохотал, хохотал, да и лопнул.
Жили себе дед да баба. Дед говорит бабе:
– Ты, баба, пеки пироги, а я запрягу сани да поеду за рыбой.
Наловил рыбы и везёт домой целый воз. Вот едет он и видит: лисичка свернулась калачиком и лежит на дороге. Дед слез с воза, подошёл к лисичке, а она не ворохнётся, лежит себе как мёртвая.
– Вот будет подарок жене! – сказал дед, взял лисичку и положил на воз, а сам пошёл впереди.
А лисичка улучила время и стала выбрасывать полегоньку из воза всё по рыбке да по рыбке, всё по рыбке да по рыбке. Повыбросила всю рыбу и сама ушла.
– Ну, старуха, – говорит дед, – какой воротник привёз я тебе на шубу!
– Где?
– Там на возу – и рыба и воротник.
Подошла баба к возу: ни воротника, ни рыбы – и начала ругать мужа:
– Ах ты, такой-сякой! Ты ещё вздумал обманывать!
Тут дед смекнул, что лисичка-то была не мёртвая. Погоревал, погоревал, да делать нечего.
А лисичка собрала всю разбросанную рыбу в кучку, уселась на дорогу и кушает себе.
Приходит к ней серый волк:
– Здравствуй, сестрица!
– Здравствуй, братец!
– Дай мне рыбки!
– Налови сам да и кушай.
– Я не умею.
– Эка, ведь я же наловила! Ты, братец, ступай на реку, опусти хвост в прорубь, сиди да приговаривай: «Ловись, рыбка, и мала́, и велика́! Ловись, рыбка, и мала́, и велика́! Ловись, рыбка, и мала́, и велика́!» Рыбка к тебе сама на хвост нацепится. Да смотри сиди подольше, а то не наловишь.
Волк и пошёл на реку, опустил хвост в прорубь и начал приговаривать:
Ловись, рыбка, и мала́, и велика́!
Ловись, рыбка, и мала́, и велика́!
Вслед за ним и лиса явилась; ходит около волка да причитывает:
Ясни, ясни, на небе звёзды,
Мёрзни, мёрзни, волчий хвост!
– Что ты, лисичка-сестричка, говоришь?
– То я тебе помогаю.
А сама, плутовка, поминутно твердит:
Мёрзни, мёрзни, волчий хвост!
Долго-долго сидел волк у проруби, целую ночь не сходил с места, хвост его и приморозило; пробовал было приподняться: не тут-то было!
«Эка, сколько рыбы привалило – и не вытащишь!» – думает он.
Смотрит, а бабы идут за водой и кричат, завидя серого:
– Волк, волк! Бейте его, бейте его!
Прибежали и начали колотить волка – кто коромыслом[7], кто ведром, кто чем попало. Волк прыгал, прыгал, оторвал себе хвост и пустился без оглядки бежать.
«Хорошо же, – думает, – уж я тебе отплачу, сестрица!»
Тем временем, пока волк отдувался своими боками, лисичка-сестричка захотела попробовать, не удастся ли ещё что-нибудь стянуть. Забралась в одну избу, где бабы пекли блины, да попала головой в кадку с тестом, вымазалась и бежит. А волк ей на-встречу:
– Так-то учишь? Меня всего исколотили!
– Эх, братец! – говорит лисичка-сестричка. – У тебя хоть кровь выступила, а у меня мозг, меня больней твоего прибили: я насилу плетусь.
– И то правда, – говорит волк, – где уж тебе, сестрица, идти, садись на меня, я тебя довезу.
Лисичка села ему на спину, он её и повёз.
Вот лисичка-сестричка сидит да потихоньку напевает:
Битый небитого везёт,
Битый небитого везёт!
– Что ты, сестрица, говоришь?
– Я, братец, говорю: «Битый битого везёт».
– Так, сестрица, так!
Лежит в поле лошадиная голова. Прибежала мышка-норушка и спрашивает:
– Терем-теремок! Кто в тереме живёт?
Никто не отзывается.
Вот она вошла и стала жить в лошадиной голове.
Пришла лягушка-квакушка:
– Терем-теремок! Кто в тереме живёт?
– Я, мышка-норушка; а ты кто?
– А я лягушка-квакушка.
– Ступай ко мне жить.
Вошла лягушка, и стали себе вдвоём жить.
Прибежал заяц:
– Терем-теремок! Кто в тереме живёт?
– Я, мышка-норушка, да лягушка-квакушка; а ты кто?
– А я на горе увёртыш.
– Ступай к нам.
Стали они втроём жить.
Прибежала лисица:
– Терем-теремок! Кто в тереме живёт?
– Мышка-норушка, лягушка-квакушка, на горе увёртыш; а ты кто?
– А я везде поскокиш.
– Иди к нам.
Стали четверо жить.
Пришёл волк:
– Терем-теремок! Кто в тереме живёт?
– Мышка-норушка, лягушка-квакушка, на горе увёртыш, везде поскокиш; а ты кто?
– А я из-за кустов хватыш.
– Иди к нам.
Стали пятеро жить.
Вот приходит к ним медведь:
– Терем-теремок! Кто в тереме живёт?
– Мышка-норушка, лягушка-квакушка, на горе увёртыш, везде поскокиш, из-за кустов хватыш.
– А я всех вас давишь!
Сел на голову и раздавил всех.
Жили-были муж да жена. Детей у них было всего двое – дочка Малашечка да сынок Ивашечка. Малашечке было годков десяток или поболе, а Ивашечке всего пошёл третий.
Отец и мать в детях души не чаяли и так уж избаловали! Коли дочери что наказать надо, то они не приказывают, а просят. А потом ублажать начнут:
– Мы-де тебе и того дадим, и другого добудем!
А уж как Малашечка испривереднилась, так такой другой не то что на селе, чай, и в городе не было! Ты подай ей хлебца не то что пшеничного, а сдобненького, – на ржаной Малашечка и смотреть не хочет!
А испечёт мать пирог-ягодник, так Малашечка говорит:
– Кисел, давай медку!
Нечего делать, зачерпнёт мать на ложку мёду и весь на дочернин кусок ухнет. Сама же с мужем ест пирог без мёду: хоть они и с достатком были, а сами так сладко есть не могли.
Вот раз понадобилось им в город ехать, они и стали Малашечку ублажать, чтобы не шалила, за братом смотрела, а пуще всего, чтобы его из избы не пускала.
– А мы-де тебе за это пряников купим, да орехов калёных, да платочек на голову, да сарафанчик с дутыми пуговками. – Это мать говорила, а отец поддакивал.
Дочка же речи их в одно ухо впускала, а в другое выпускала.
Вот отец с матерью уехали. Пришли к ней подруги и стали звать посидеть на травке-муравке. Вспомнила было девочка родительский наказ, да подумала: «Не велика беда, коли выйдем на улицу!» А их изба была крайняя к лесу.
Подруги заманили её в лес с ребёнком – она села и стала брату веночки плесть. Подруги поманили её в коршуны поиграть, она пошла на минутку, да и заигралась целый час.
Вернулась к брату. Ой, брата нет, и местечко, где сидел, остыло, только травка помята.
Что делать? Бросилась к подругам – та не знает, другая не видела. Взвыла Малашечка, побежала куда глаза глядят брата отыскивать: бежала, бежала, бежала, набежала в поле на печь.
– Печь, печурка! Не видала ли ты моего братца Ивашечку?
А печка ей говорит:
– Девочка-привередница, поешь моего ржаного хлеба, поешь, так скажу!
– Вот, стану я ржаной хлеб есть! Я у матушки да у батюшки и на пшеничный не гляжу!
– Эй, Малашечка, ешь хлеб, а пироги впереди! – сказала ей печь.
Малашечка рассердилась и побежала далее. Бежала, бежала, устала, – села под дикую яблоню и спрашивает кудрявую:
– Не видала ли, куда братец Ивашечка делся?
А яблоня в ответ:
– Девочка-привередница, поешь моего дикого, кислого яблочка – может статься, тогда и скажу!
– Вот, стану я кислицу есть! У моих батюшки да матушки садовых много – и то ем по выбору!
Покачала на неё яблоня кудрявой вершиной да и говорит:
– Давали голодной Маланье оладьи, а она говорит: «Испечены неладно!»
Малаша побежала далее. Вот бежала она, бежала, набежала на молочную реку, на кисельные берега и стала речку спрашивать:
– Речка-река! Не видала ли ты братца моего Ивашечку?
А речка ей в ответ:
– А ну-ка, девочка-привередница, поешь наперёд моего овсяного киселька с молочком, тогда, быть может, дам весточку о брате.
– Стану я есть твой кисель с молоком! У моих у батюшки и у матушки и сливочки не в диво!
– Эх, – погрозилась на неё река, – не брезгай пить из ковша!
Побежала привередница дальше. И долго бежала она, ища Ивашечку; наткнулась на ежа, хотела его оттолкнуть, да побоялась наколоться, вот и вздумала с ним заговорить:
– Ёжик, ёжик, не видал ли ты моего братца?
А ёжик ей в ответ:
– Видел я, девочка, стаю серых гусей, пронесли они в лес на себе малого ребёнка в красной рубашечке.
– Ах, это-то и есть мой братец Ивашечка! – завопила девочка-привередница. – Ёжик, голубчик, скажи мне, куда они его пронесли?
Вот и стал ёж ей сказывать: что-де в этом дремучем лесу живёт Яга Баба, в избушке на курьих ножках; в прислугу наняла она себе серых гусей, и что она им прикажет, то гуси и делают.
И ну Малашечка ежа просить, ежа ласкать:
– Ёжик ты мой рябенький, ёжик игольчатый! Доведи меня до избушки на курьих ножках!
– Ладно, – сказал он и повёл Малашечку в самую чашу, а в чаще той все съедобные травы растут: кислица да борщовник, по деревьям седая ежевика вьётся, переплетается, за кусты цепляется, крупные ягодки на солнышке дозревают.
«Вот бы поесть!» – думает Малашечка, да уж до еды ли ей! Махнула на сизые плетенницы и побежала за ежом. Он привёл ёе к старой избушке на курьих ножках.
Малашечка заглянула в отворенную дверь и видит – в углу на лавке Баба Яга спит, а на прилавке Ивашечка сидит, цветочками играет.
Схватила она брата на руки да вон из избы!
А гуси-наёмники чутки. Сторожевой гусь вытянул шею, гагакнул, взмахнул крыльями, взлетел выше дремучего леса, глянул вокруг и видит, что Малашечка с братом бежит. Закричал, загоготал серый гусь, поднял всё стадо гусиное, а сам полетел к Бабе Яге докладывать. А Баба Яга – костяная нога так спит, что с неё пар валит, от храпа оконницы дрожат. Уж гусь ей в то ухо и в другое кричит – не слышит! Рассердился щипун, щипнул Ягу в самый нос. Вскочила Баба Яга, схватилась за нос, а серый гусь стал ей докладывать:
– Баба Яга – костяная нога! У нас дома неладно что-то сделалось, Ивашечку Малашечка домой несёт!
Тут Баба Яга как расходилась:
– Ах вы трутни, дармоеды, из чего я вас пою, кормлю! Вынь да положь, подайте мне брата с сестрой!
Полетели гуси вдогонку. Летят да друг с дружкою перекликаются. Заслышала Малашечка гусиный крик, подбежала к молочной реке, кисельным берегам, низенько ей поклонилась и говорит:
– Матушка река! Скрой, схорони ты меня от диких гусей!
А река ей в ответ:
– Девочка-привередница, поешь наперёд моего овсяного киселя с молоком.
Устала голодная Малашечка, в охотку поела мужицкого киселя, припала к реке и всласть напилась молока. Вот река и говорит ей:
– Так-то вас, привередниц, голодом учить надо! Ну, теперь садись под бережок, я закрою тебя.
Малашечка села, река прикрыла её зелёным тростником; гуси налетели, покрутились над рекой, поискали брата с сестрой да с тем и полетели домой.
Рассердилась Яга пуще прежнего и прогнала их опять за детьми. Вот гуси летят вдогонку, летят да меж собой перекликаются, а Малашечка, заслыша их, прытче прежнего побежала. Вот подбежала к дикой яблоне и просит её:
– Матушка зелёная яблонька! Схорони, укрой меня от беды неминучей, от злых гусей!
А яблоня ей в ответ:
– А поешь моего самородного кислого яблочка, так, может статься, и спрячу тебя!
Нечего делать, принялась девочка-привередница дикое яблоко есть, и показался дичок голодной Малаше слаще наливного садового яблочка.
А кудрявая яблонька стоит да посмеивается:
– Вот так-то вас, причудниц, учить надо! Давеча не хотела и в рот взять, а теперь ешь над горсточкой!
Взяла яблонька, обняла ветвями брата с сестрой и посадила их в серёдочку, в самую густую листву.
Прилетели гуси, осмотрели яблоню – нет никого! Полетели ещё туда, сюда да с тем к Бабе Яге и вернулись.
Как завидела она их порожнем, закричала, затопала, завопила на весь лес:
– Вот я вас, трутней! Вот я вас, дармоедов! Все пёрышки ощиплю, на ветер пущу, самих живьём проглочу!
Испугались гуси, полетели назад за Ивашечкой и Малашечкой. Летят да жалобно друг с дружкой, передний с задним, перекликаются:
– Ту-та, ту-та? Ту-та не-ту!
Стемнело в поле, ничего не видать, негде и спрятаться, а дикие гуси всё ближе и ближе; а у девочки-привередницы ножки, ручки устали – еле плетётся.
Вот видит она – в поле та печь стоит, что её ржаным хлебом потчевала. Она к печи:
– Матушка печь, укрой меня с братом от Бабы Яги!
– То-то, девочка, слушаться бы тебе отца-матери, в лес не ходить, брата не брать, сидеть дома да есть, что отец с матерью едят! А то «варёного не ем, печёного не хочу, а жареного и на дух не надо!»
Вот Малашечка стала печку упрашивать, умаливать: вперёд-де таково не буду!
– Ну, посмотрю я. Пока поешь моего ржаного хлебца!
С радостью схватила его Малашечка и ну есть да братца кормить!
– Такого-то хлебца я отроду не видала – словно пряник-коврижка!
А печка, смеючись, говорит:
– Голодному и ржаной хлеб за пряник идёт, а сытому и коврижка вяземская не сладка! Ну, полезай теперь в устье[8], – сказала печь, – да заслонись заслоном.
Вот Малашечка скоренько села в печь, затворилась заслоном, сидит и слушает, как гуси всё ближе подлетают, жалобно друг дружку спрашивают:
– Ту-та, ту-та? Ту-та не-ту!
Вот полетали они вокруг печки. Не нашед Малашечки, опустились на землю и стали промеж себя говорить: что им делать? Домой ворочаться нельзя: хозяйка их живьём съест. Здесь остаться также не можно: она велит их всех перестрелять.
– Разве вот что, братья, – сказал передовой вожак, – вернёмся домой, в тёплые земли – туда Бабе Яге доступа нет!
Гуси согласились, снялись с земли и полетели далеко-далеко, за синие моря.
Отдохнувши, Малашечка схватила братца и побежала домой, а дома отец с матерью всё село исходили, каждого встречного и поперечного о детях спрашивали; никто ничего не знает, лишь только пастух сказывал, что ребята в лесу играли.
Побрели отец с матерью в лес да подле села на Малашечку с Ивашечкой и наткнулись.
Тут Малашечка во всём отцу с матерью повинилась, про всё рассказала и обещала вперёд слушаться, не перечить, не привередничать, а есть, что другие едят.
Как сказала, так и сделала, а затем и сказке конец.
Худое житьё было старику со старухою! Век они прожили, а детей не нажили; смолоду ещё перебивались так-сяк; состарились оба, напиться подать некому, и тужат и плачут. Вот сделали они колодочку, завернули её в пелёночку, положили в люлечку, стали качать да прибаюкивать – и вместо колодочки стал рость в пелёночках сынок Терёшечка, настоящая ягодка! Мальчик рос-подрастал, в разум приходил. Отец ему сделал челночок[9]. Терёшечка поехал рыбу ловить; а мать ему и молочко и творожок стала носить. Придёт, бывало, на берег и зовёт: «Терёшечка, мой сыночек! Плыви, плыви к бережочку; я, мать, пришла, молока принесла». Терёшечка далеко услышит её голосок, подъедет к бережку, высыпет рыбку, напьётся-наестся и опять поедет ловить.
Один раз мать говорила ему: «Сыночек, милочка! Будь осторожен, тебя караулит ведьма Чувилиха; не попадись ей в когти». Сказала и пошла. А Чувилиха пришла к бережку и зовёт страшным голосом: «Терёшечка, мой сыночек! Плыви, плыви к бережочку; я, мать, пришла, молока принесла». А Терёшечка распознал и говорит: «Дальше, дальше, мой челночок! Это не родимой матушки голосок, а злой ведьмы Чувилихи». Чувилиха услышала, побежала, доку[10] сыскала и добыла себе голосок, как у Терёшечкиной матери. Пришла мать, стала звать сына тоненьким голоском: «Терёшечка, мой сыночек, плыви, плыви к бережочку». Терёшечка услышал и говорит: «Ближе, ближе, мой челночок! Это родимой матушки голосок». Мать его накормила, напоила и опять за рыбкой пустила.
Пришла ведьма Чувилиха, запела выученным голоском, точь-в-точь родимая матушка. Терёшечка обознался, подъехал: она его схватила да в куль[11] и помчала. Примчала в избушку на курьих ножках, велела дочери его изжарить; а сама, поднявши лытки[12], пошла опять на раздобытки. Терёшечка был мужичок не дурачок, в обиду девке не дался, вместо себя посадил её жариться в печь, а сам взобрался на высокий дуб.
