О книге: Книга «Фиуме или смерть» рассказывает авантюрную историю города Фиуме, захваченного 12 сентября 1919 года легендарным поэтом-воином Габриэле Д’Аннунцио (1863-1938) и его маленькой частной армией.
На протяжении всего продлившегося 15 месяцев господства над городом Габриэле Д’Аннунцио предается радикально архаичному мистицизму. В своем красочном сценарии Д’Аннунцио связывает живую римскую традицию с модернистски-декадентским гедонизмом и порождает сплетение протофашистских жизнеощущений. Между топотом сапог гордых легионеров и средиземноморской «сладкой жизнью» происходит бурное торжество Марса и Эроса – жизнь торжествует как цельное произведение искусства. В разработанной Д’Аннунцио для Фиуме конституции эстетика объявляется законом.
Художники, авантюристы, интеллектуалы и солдаты танцуют свой последний танец в кроваво-красном свете солнечного заката в погибающем городе.
Об авторе: Оливер Риттер родился в 1960 году и уже в юности познакомился с творчеством итальянского культурного философа Юлиуса Эволы, которое оказало на него очень серьезное влияние. После изучения теологии Риттер проводил научные командировки во всей Европе, целью которых, среди прочего, был поиск легендарного Грааля в Пиренеях. В настоящее время Риттер является писателем и свободным художником, скульптуры и кубистские картины которого сегодня пользуются международной известностью. Большинство его произведений вдохновлено Интегральной традицией в духе Эволы. До сего дня Риттер опубликовал восемь книг. В издательстве Регин-Ферлаг вышла также другая книга этого же автора: «Один день из жизни Юлиуса Эволы: Новелла».
ФИУМЕ ИЛИ СМЕРТЬ Новелла- Vogliamo prendere un áranciata?[1]
Старый господин, который преодолел все ступеньки к замку Трсат с прыткостью двадцатилетнего юноши и при этом беспрерывно болтая со мной, указал, стирая изящным носовым платком пот со лба, на террасу бара, где зонтики от солнца образовывали соблазнительный тенистый оазис. Мне тоже хотелось попить и просто необходимо было передохнуть. Поэтому мы уселись за одним из этих круглых металлических столиков около склона, так чтобы можно было в полной мере наслаждаться панорамой города, который подобно белой голубке лежал у наших ног. Приятный ветерок овевал наши разгоряченные лица.
- Que cittá, que cittá meravigliosa.[2]
Итальянец облокотился о балюстраду и, положив подбородок на руку, пристально смотрел в туманную даль, погрузившись в свои мысли.
- Вы снова думаете о Фиуме? – спросил я, хоть этот вопрос и был совершенно излишним.
- Я всегда думаю о Фиуме, sempre, sempre, – воскликнул он страстно и ударил ладонью о камень. И в нем снова возникло то же самое: этот мерцающий огонь в глазах, только что еще покрытых пеленой меланхолии, под девственным лесом седых бровей, на худом лице, отмеченном бесчисленными морщинами и пятнами старческом.
- Фиуме не умирает, – прошептал он с улыбкой: – ведь Фиуме – это не город, а видение. Города разрушаются, сгорают и меняют имена как женщины. Теперь здесь он называется Риека и принадлежит Югославии. Вчера он назывался Фиуме, завтра, вероятно, его назовут Распутчистан, но горе тому, кто не назовет его сегодня Риекой. Тем не менее, на протяжении пятнадцати месяцев этот город был местопребыванием трона богов. Этот банальный, шумный портовый город был вершиной мира, окруженной сверкающими искрами торжественного танца наших грез, которые отливались, выковывались под стальными кулаками, чтобы в этом ярком сверкании возвестить о лаврах Вечного Рима – вы только подумайте об этом, подчеркнул он иронично, заметив выражение растерянности на моем лице.
Да, дорогие читатели, вы уже догадались... я действительно столкнулся с настоящим фашистом. Да еще и из старой гвардии, которые, как известно, самые упрямые. Такое ведь могло случиться только со мной. Поехал себе человек в совершенно безобидный отпуск на Адриатику, и сразу же рядом с ним оказывается такая вот сволочь. Этот тип был мне в высшей степени неприятен, уж можете мне поверить. Тем не менее: автору нужен материал, чтобы писать свои истории, и если очарование зла окутывается южной романтикой, сопротивляться такому субъекту почти невозможно. Это я говорю только в качестве оправдания того, что я остался сидеть с ним, и позволил моему перу – которое противилось этому точно так же, как и я сам – скользить по бумаге.
- Вон там внизу проходили мы.
Старик, описав рукой широкую дугу, указал на мерцающий серп полосы побережья, который врезался в пейзаж со стороны затянутой туманом суши.
- Это была колонна, да уж, что мне вам сказать... Грузовики, автомобили, танки, лошади, пехота до самого горизонта. Большинство было из Венеции и прошло долгий путь. Но и совсем издалека и от Триестских гор к нам присоединялись все новые и новые цепочки людей, делая поток восстания сильным и непреодолимым. Кого только не увлек за собой этот поток. Деревенский школьный учитель, который вел за собой кучу детей, чтобы показать им «живую историю». Усердный государственный служащий, который со словами «Отечество зовет» прибежал к своему начальнику, скинул свой белый конторский халат и в черной рубашке поспешил сюда. Студент, бросивший лекции, врач, забывший своих пациентов, коммерсант, еще успевший быстро наклеить листок на витрину своего магазина: «Закрыто на переучет».
Там были рыбаки, которые маршировали в черных матросских куртках, солдаты, только что пришедшие с фронта, крестьяне на рабочих лошадях, батраки, которые бежали с полей, размахивая косами. Вооружение было авантюристическим. Наряду с винтовками и ружьями полно было сабель, дубинок, труб и ломов. Один шагал с кинжалом в зубах. Можно было видеть клюшки для гольфа, садовые шланги, корни деревьев и даже ножки столов. Ваш покорный слуга, чтобы не слишком обременять себя, закинул через плечо клиновой ремень. Мой шеф едва не потянул меня за него назад. Однако мне тогда было всего пятнадцать лет, и я был проворнее его, и потому я побежал, посмеиваясь над его градом оскорблений, навстречу колонне. Какое мне теперь дело было до моего места учебы подмастерья. «Фиуме – это смерть! Плевать мне на это!» В течение недель я впитывал в себя лозунги патриотического фронта. Теперь они пылали на лбах людей, которые с яростным взглядом месили ногами глубокую грязь дороги, грохотали подобно грозам над их головами и с презрением сквозь зубы извергались из их ртов: «Фиуме или смерть, ха, плевать мне на это!»
Около Триеста к нам присоединились танки «Bersaglieri»[3] и элитные подразделения знаменитых «Fiamme Nere» («Черное пламя»). «Arditi»[4] затянули песню «Giovinezza»,[5] будущий гимн фашистов. «Молодость, молодость, весна красоты!» Мое сердце готово было вырваться из груди.