Как же люди порой слепы. И осознание, так сказать, прозрение, приходит в самый последний предательский момент. Оно змеёй подползает так, чтобы человек мог видеть все свои ошибки; оно едко ухмыляется, потешаясь над ним и плюясь ядом злорадства.
К сожалению, за все проступки, даже случайные, людям приходится чем-то поплатиться. И как бы не сокрушался человек, в каких бы стенаниях не содрогалась его душа, итоги будут подведены; зачастую это самые жестокие итоги.
Судьба не взирает на намерения. Жизни все равно кем ты являешься.
Страдают все: от матёрого преступника, до блаженного романтика; от рано повзрослевшего ума, до ума, хранящего детскую невинность, несмотря на минувшие десятилетия. И хоть, пожалуй, людей второго типа осталось не так много на сегодняшний день, ещё возможно найти кого-нибудь, кто восхищается Платоном и Байроном. Но такие личности выделяются из толпы и кричат «вот он я!» только когда это нужно им, в остальное время их не сыскать.
Но если бы вы жили в середине девятнадцатого столетия на северо-западе Франции, в Кане, в перерывах от созерцания плавного течения Орна, вы могли бы найти в городке книжную лавку. И там, среди десятков запылившихся ветхих томов, возможно вы бы нашли скромный сборник стихов, на обложке которого было бы выведено большими буквами имя автора – «Тибо Лавайе».
Кто это?
Итак, его образ многогранен.
Из детских воспоминаний у него остались только размытый облик отца и нищета, в которой они вдвоем жили; бедность и голод он помнил лучше, но вспоминал редко. Впрочем, факт собственного происхождения ничуть не огорчал Тибо. Однажды он даже изрёк:
– Богач упускает возможность радоваться мелочам так, как это делает бедняк. Подари нищему ложку, чтобы ему больше не пришлось хлебать из миски как собаке, – и ты заметишь в его взгляде признательность. Проделав тот же трюк с богатым, ты будешь вознагражден непониманием, если не презрением.
Но в суждениях Тибо редко можно было услышать недовольство по отношению к какой-либо группе людей; он был миролюбив. Тибо мог бы быть филантропом, если бы у него самого средств к существованию было бы хоть немного в избытке. Ему такого положения достичь было не трудно, но он и впрямь довольствовался тем, что он уже имел; а имел он немногое: совершенно крохотную квартиру с одной жилой комнатой, четверть пространства которой запалонял письменный стол, свои уже написанные стихотворения, поэмы и пьесы и безграничную фантазию, – все его имущество.
Но, повторимся, у него был огромный шанс добиться высокого положения в обществе, получить образование и иметь уже на данный момент достаточное количество денег.
Когда Тибо был ещё ребенком, денег его отца едва хватало на обучение в школе. Тогда на помощь старику пришел его старинный друг – достопочтенный месье Пеллетье. Он появился в то время, когда Тибо уже почти забросил школу, помогая отцу и зарабатывая. Добрый господин снизошёл до них и конкретно исправил положение всех их дел. Для голодающих оборванцев эта добродетель была словно веревкой, брошенной утопающему в открытом море.
Итак, Тибо тогда устроили в более лучшую школу, и все расходы оплачивал господин Пеллетье. Там мальчик познакомился с сыном своего добродетеля, Анри, что, в общем-то, могло случиться и раньше. Тибо быстро привязался к новому знакомому, сделав его своим лучшим и единственным другом, хоть Анри в некоторых вещах был его противоположностью.
Однако какой бы прекрасной не была школа, Тибо продолжал прогуливать уроки. Конечно, он был не бездельником, но и тяжёлой работой не был загружен. Пропуская школу, он освобождал место для творчества, и в то время, когда другие дети грызли гранит науки, юный Тибо писал сочинения и стихи для газет; за это мало платили, но ему нравилось заниматься любимым делом. Его часто мучила совесть. Он помнил, что обещал месье Пеллетье учиться хорошо. Мальчик не сдержал своего слова.
