-Аааааааа! – Сашка бежит, раскинув руки и захлебываясь толи от ужаса толи от восторга, его вихры развиваются по ветру, в руках моток проволоки, изодранная футболка в репьях, на носу царапина, – Ракетаааааа!
Ракета, это серьезно. Мы строили ее уже два месяца, и судя по тому, как бежит Сашка, держась одной рукой за задницу, его отцу зачем-то понадобились жестяные чемоданы со строительными пистолетами, откуда мы умыкнули четыре коробки патронов на порох. А может это Лизка нажаловалась, я так и вижу, как она стоит, размазывая слезы по лицу кулачком и виновато шепчет на ухо матери, вздрагивая и поминутно одергивая платье в горошек. Я бросаю, такое интересное занятие, как забивание ржавых сотых гвоздей в разделочную досочку для кухни и молча бегу следом, по дорожке мимо кустов малины, а потом мимо зарослей чудовищного марсианского борщевика, туда, в конец улицы, к заброшенному дому, где уже на вытоптанной площадке привязанная к забитому совместными усилиями в землю лому, стоит наша метровая красавица-ракета, сделанная из водосточной трубы. Космосом мы бредили давно. Сашкин отец купил ему телескоп, и мы часами просиживали ночью на балконе нацеливаясь на Арктур или на Сириус. Разглядывали висящие над горизонтом Марс и Сатурн. А то и просто пялились в такие близкие кратеры на Луне. А потом возникла запустить в космос ракету. Маленькую, конечно. Но чтоб долетела. И вот теперь, когда все было готово к запуску, над нашим планом навис не то чтобы меч, но такой осязаемый солдатский ремень Сашкиного отца.
На небе ни облачка и солнце, склонившись к горизонту, лениво и безжалостно заливает всю деревню светом, пыль клубится от наших ног, как от какого ни будь грузовика в Аризоне. Васька сидит в клетке от сдохшего тем летом попугая Сеньки, в теньке под навесом рядом с ракетой, мы положили ему туда мышь про запас из сегодняшней мышеловки, но он ее лишь лениво трогает своей когтистой лапой, не выражая в общем никакого особенного интереса.
–Мяу, – говорит он недоуменно. Сашка сопит и вытаскивает из кармана горсть сухого корма, стыренного на кухне, открывает дверцу, старательно сделанную нами в верхнем, пассажирском отсеке и кладет его внутрь.
– Космическая еда, – почему-то шепчет он, и изготовившись идет открывать клетку. Мне жалко Ваську. Мало ли что, там же холодно в космосе. Пусть и всего несколько минут полёта. Но Сашка благоговейно произносит:
– Во имя науки! – Васька мяучит и сопротивляется, но вот дверца закрыта, шнур размотан. В руках у Сашки огромная коробка спичек, он несколько раз чиркает, но то огонь сразу гаснет, то спички ломаются. Я беру у него коробок из рук и молча поджигаю шнур.
– Ложись, – кричит Сашка, и мы падаем прямо в траву вжимаемся в землю, и громко считаем хором:
– Один, два, три…двадцать два, двадцать три…, – время тянется нестерпимо медленно.
– А может? – поднимает голову Сашка. И в этот момент раздается страшный грохот, как будто со всего размаха ударили в жестяной барабан только в сто, нет в тысячу раз громче. Летят комья земли, мы вскакиваем и с изумлением смотрим на столб пыли крутящийся вокруг лома. Направляющая выдержала, ракеты нет. Сашка задирает голову и приложив ладонь ко лбу смотрит вверх, в бескрайнее синее небо.
– Хорошо пошла! – важно говорит он, – по траектории.
Я ничего не вижу, но мне хочется думать, что с Васькой все хорошо, и я согласно киваю. У меня есть часы, хорошие, японские, подарок дяди Миши. Я нажимаю на кнопку «Пуск» и запускаю секундомер. По Сашкиным расчетам, которые он делал огрызком карандаша на внутренней стороне книжки про выход в открытый космос Леонова, полет должен длиться пять минут. Потом ракета должна вернуться и выпустить парашют. Это была моя гордость! Я сшил его из ткани, отложенной на Лизкино платье. Мама была не в курсе, но я, как мне казалось, справедливо решил, что если тканью два года не пользуются, значит можно! Ткань была что надо! Белая, крепкая и легкая. И что хорошо, не было на ней дурацких надписей или картинок. Шил я вечерами, на машинке, когда мать уходила во вторую смену работать в магазин. Зимой, она часто мастерила в полутемной комнате выводя строчку за строчкой и мне нравилось сидеть рядом и слушать ее рассказы, иногда она давала пробовать шить самому. Так и научился. В парашюте я был уверен на все сто. Главное, чтобы сработал, мы сделали реле времени из будильника и хлопушек, и несколько раз запускали пусковое устройство, засыпая двор конфетти и блёстками.
Пять минут прошло и часы запищали, я тревожно всматривался в небо, пытаясь разглядеть парашют. Внезапно, борщевик раздвинулся и на поляну вышел Сашкин отец. Мы изготовились было бежать, но солдатский ремень он бросил под ноги, подошел к нам грубо обнял, собрав в охапку и спросил, заглядывая в глаза:
–Целы? Ох, какое вы дурачьё!
Я бегу третьим. Кросс, пять километров. Руки согнуты, дыхалка в порядке, с каждым шагом все меньше и меньше чувствую ноги. Подъем. Моросит мелкий противный дождь, бежать все тяжелее, и предательская мыслишка остановиться, бросить, отдохнуть шевелится как червяк, выползая на поверхность. Раз, раз, раз! Я не могу быть сегодня третьим. Я вообще не могу, быть не первым. За подъёмом, еще подъем и с поворотом. Трасса проложена в парке, дорожки утрамбованы отсевом, хорошо, что в дождь не пылит. Темп, темп, темп! Сразу за подъемом, дорожка разворачивается и идет мимо старой эстрады – длинный прямой участок, и я сразу вижу кто бежит впереди меня: 11 номер – это Аранин из первой роты. Я его знаю, он крупнее, больше, ему тяжелее бежать. Не смотреть, не ловить его ритм, у меня свой. На прямой легче, и я сокращаю дистанцию не ломая темпа, еще и ещё. Сосну у поворота мы проходим уже друг за другом. Я сел ему на хвост и чуть экономлю силы, мне слышно, как шумно он дышит, фыркает и отплевывается словно тюлень. Еще подъем, это то что надо. Я выхожу из засады и спокойно обгоняю Аранина, тот явно просел на подъеме и сбавил темп. Не оглядываюсь, я знаю, он отстанет и уже не опасен. Сердце работает как мотор, чувствую, как в унисон ложатся его удары и ритм бега. Выпуск из училища ещё только следующей весной, но все решается уже сейчас. Телеграмма о смерти матери пришла за день до похорон. Я стоял тогда в кабинете начальника учебной части и слушал как мне читают ее вслух. А на завтра должна была приехать комиссия из Звездного. Сейчас, конечно, никуда не возьмут, но запомнят. Запишут в компьютеры, запишут в записные книжки. А матери я уже ничем не мог помочь. И еще, мне страшно было её увидеть такую. Наверное, она бы меня поняла, а может быть и нет. Ночью я лежал с открытыми глазами в казарме и вспоминал, как она тогда еще здоровая и такая красивая улыбалась и показывала мне как шить на машинке. Я не поехал на похороны.
На комиссии, высокий пожилой и седой мужчина в костюме улыбаясь спросил:
– Зачем вам космос, молодой человек?
Я не мог ответить ему правду, и уверенно отбарабанил:
– Хочу быть первым.
– Но космос давно освоен, сейчас это работа, требующая в равной мере интеллекта, здоровья, практических навыков, – продолжал мягко нажимать седой, – многие виды работ можно вообще делать без участия человека, и в большей мере космонавтика – это изучение влияния космоса на человека.
Я внимательно посмотрел на него и ответил:
–Космос всегда будет требовать себе первых, потому что это не земля и невозможно предсказать какие навыки и силы потребуются от экипажа.
После комиссии начальник учебки отвел меня в сторону и спросил:
–Знаешь, с кем ты разговаривал?
–Нет, – честно ответил я.
– Это Феоктистов, что такое космос он в курсе.
Нельзя слишком загружать себя мыслями, потому что сейчас главное – это победа. А ее пока нет, дождь усиливается. У одинокой сосны на отметке «4 км.» в плащ палатке стоит старшина с секундомером.
– Суржиков! – Кричит он, это моя фамилия такая, – Бежишь на первый разряд! 12-42! Давай, держать темп!
Я вываливаюсь на спуск, длинный и пологий, отсев переходит в гравий, и вот уже ворота стадиона – рукой подать. На мутном фоне дождевого тумана, видно уже девятку между лопаток на спине у Иванова, он идет первым, до него метров сорок. Много. Но меня уже нет, за меня работает воля. И ему тяжелее, он много грохнул сил на старте, поди язык на плече. Воля! И уже бегу все быстрее и быстрее. Иванов оглядывается, это он зря. Ворота мы проходим в пяти метрах. Он пытается оторваться, но я уже в воздушном коридоре, у него за спиной и мне легче. Весь длинный поворот мы проходим по внутренней бровке вплотную. Он сильный бегун и буквально тащит меня к финишу. Если бы у него еще остался резерв я бы проиграл, но резерва нет. Последний прямой участок и я выхожу из засады. Дыхалка уже все, но я бегу мощно, ровно сейчас уже решают только мышцы, корпус входит во влажный воздух как нож. Финиш!
